— Хой, солдатик! — грубо и пьяно окликнули из темноты детектива — чего грустишь, заходи!
Вертура улыбнулся, подхватил горшочки и кувшин, прошел в калитку, миновал заросли боярышника и заглянул в распахнутую дверь.
— Ну вот, квартальный… — сдавленно бросил кто-то из дымной, накуренной, пелены.
— Не, не квартальный — ответили ему с сомнением — простите нас ваша светилось, не признали, дураки…
Вертура вошел, молча поставил к ним на стол свой кувшин.
— Ну что же вы… — обиделся дворник Фогге и протянул ему кружку с кислым, крепленым спиртом, вином — чем богаты, тем и рады. Это пес, его верховой его высочества утром подстрелил…
— Я не полицейский… — только тут сообразил, что он при подвеске капитана и лейтенанта одновременно, объяснился детектив — Марк Вертура, следователь из Мильды…
— Да ну! — изумился кто-то — а вы шутник, капитан! Честь имею! Стиг Кронне, капрал в отставке. Второй штурмовой. Вспомогательный орднансный. Стояли на Ангельском равелине. А как по нам залповой ударили, так я остался один!
— Что один оборонял весь равелин? — с недоверчивой насмешкой бросили ему — вот не надо тут говорить!
— Да вы что! — с гордостью в голосе и смехом возмутился бывший капрал, он уже изрядно выпил — куда я один-то на всю куртину! Все убежали и я следом! А потом и второй, и первый, и третий вспомогательные, всех расформировали и со службы вытурили!
— А я генерала Гандо отравил и у него прямо на лошади понос случился! — мстительно заявил, отплатил за все сегодняшние обиды, детектив.
Все засмеялись, чуть не попадали со стульев от веселья, приветственно застучали кружками и выпили, выпил со всеми и Вертура. Ему подвинули какой-то хлипкий табурет и разлили по кружкам его кувшин.
* * *
Ярким белым огнем в красном абажуре била в глаза электрическая люстра. За окном роскошной, отделанной по самому последнему слову столичной моды кухни, стояла глубокая ночь. Облокотившись о стол, Мариса грустила в одиночестве, покачивала в руке недопитый фужер, думала свои угрюмые тяжелые мысли. За высоким, почти во всю стену стеклом темнели крыши домов, что громоздились вверх по склону горы к западу от проспекта Рыцарей. Тусклыми отсветами керосиновых ламп и свечей желтели окна. Отсюда, с седьмого, последнего этажа, днем просматривались река, плац, здание полицейской комендатуры и залив. Но сейчас было уже совсем темно и ничего не видно, и только проблесковый маяк на самой высокой башне крепости Гамотти, что прикрывала северную Гирту с моря, белыми вспышками мерцал на обратной стороне вершины горы, на короткие доли секунды, выхватывая из мрака черные силуэты башен, скал и стен.