На субботу, 5 ноября, в 3 часа дня было назначено переливание крови. В этот день Саввич уже с утра подавлял в себе волнение и неохоту к этой процедуре, но сдержанно и покойно. Я почитал ему выдержки из утренних газет, спросил ряд советов по хозяйству в Тарусе, а ровно в три часа пришли хирург и Галя-доктор и стали готовить аппаратуру для переливания. Волновались все. Говорили полушепотом. Аня и Ирина удалились в соседнюю комнату, а меня попросили чем-то помочь.
Не ввел хирург и трех кубиков крови, как получился шок — гемоклазический шок. Вывести из состояния шока Саввича не удалось. Он не дышал, сердце перестало биться. Саввич был мертв…
Отпели усопшего дома на следующий день вечером. Все дни и ночи у его изголовья перед образом до похорон горела лампада… Увядали запахом тления цветы. Ночами при усопшем оставались только мы с Анею. И за эти тихие ночи продумался весь пятидесятилетний путь с ним…
Последнее десятилетие девятнадцатого века. Острогожск, Богоявленская улица. Скамейка у ворот дома под тополями. Долгие жаркие летние дни. Тянет на реку, а купаться не пускают из боязни — «потонешь и домой не приходи». И завистью полно сердце, когда видишь как мимо, босые и загорелые, в широкополых соломенных шляпах (брилях) идут целой ватажкой мальчишки купаться — это были братья Долгополовы со своими приятелями. Жили Долгополовы недалеко, тут же за углом, но люди они другого круга. Отец их секретарь Земской управы. Мать, по нашему представлению, «барыня». И кажутся они нам людьми другой планеты…
Прошло сколько-то лет. Сестра Анна в седьмом классе гимназии. Один из братьев Долгополовых, Володя, кончает гимназию. Они уже знакомы, и мы знаем, что Володя поступает в Лесной институт и едет в далекий, сказочный Санкт-Петербург, в котором никто из нас, да и из близких наших, не бывал. На Рождественские каникулы Володя приезжает домой уже в форме студента Лесного института. И он уже приходит к нам, и понятно то впечатление, которое он производит на всех нас. Но он не «заносится». Это ему не свойственно. А ведь он кроме того «революционер» и знает такие «тайны», о которых мы и представления не имеем. В одни летние каникулы Володю вместе с другими студентами сажают в тюрьму. Держат там какое-то время. Мы горды им, ходим к тюрьме, становимся сами будто соучастниками революции, и когда Володю выпускают из тюрьмы, мы встречаем его, как героя… Но он опять не «забирает высокого тона». «Поза» не в его натуре.
В наши студенческие годы с Анею происходит сближение семей Долгополовых и нашей. В городе образуется большой кружок студенческой молодежи. Познанские, Поповские, Марченко, Журавлев, Вменьевы, Долгополовы, Мелентьевы. Все молоды, у всех впереди вся жизнь. Все с направлением жить на благо близким, и вечера наши полны пения. Песня несется и революционная, и украинская. Жизнь полна песни, и сама жизнь — торжествующая песнь. Володя не часто с нами. Зимами институт. Летом практика, но это не отдаляет. Когда он в городе, он у нас в доме, и он уже свой — близкий и родной. В это время он уже совсем «определился». Он как-то по-своему устойчив. На него можно положиться и в слове, и в деле. Он не выдаст. Не предаст. И он близок к природе, как никто. Он свой в лесу, в поле, он не заблудится и он все там знает…