Княжна уже достала из особого шкафчика, где хранились красиво расписанные пейзажами голландские — опять голландские — тарелки, которыми пользовалась только царская семья. Пока накладывала масло в изящную посудинку, Прасковья сняла с плиты супчик и деловито начерпала его в такую же голландскую мисочку. Альвийка невольно удивилась: кому вдруг с утреца захотелось супа с каперсами? Лиза, обожавшая это блюдо, ни разу не была замечена в раннем подъёме, предпочитая понежиться в постели. Прочие же…
Стряпуха, закончив сервировку подноса и оставив его на столе, ушла на двор по каким-то своим делам. И Раннэиль вздрогнула, неожиданно услышав скрипучий голос старой судомойки, вдруг решившей с ней заговорить.
— Правильно делаешь, матушка, что при Парашке молчишь, — проговорила старуха, вытирая куском чистого полотна узловатые, искалеченные возрастом пальцы. — Она ж как бадейка дырявая, везде черпает, да ничего не держит. Всё по округе расплещет.
Раннэиль не переставала удивляться немыслимой дерзости русских холопов. Какое дело этой старухе до того, почему альвийская княжна молчит на кухне? И почему считает обязательным поделиться с упомянутой княжной своим мнением, которое, быть может, оную княжну нисколько не интересует? Она собиралась надменно промолчать, но вспомнила, что чересчур высокомерных здесь не любят. А неприязнь прислуги безвредна только в её родном мире, где холопы во избежание эксцессов связаны заклинанием покорности. Тем более, Федосья ничего плохого ей не желала.
— Такая болтунья? — удивлённо спросила Раннэиль, протирая и без того чистые серебряные ложки белоснежным полотенцем. — Странно, я ничего такого не заметила.
— Оттого и не заметила, матушка, что бываешь ты тут только по утрам, — ответила старуха. — По утрам-то она смирная, тебя опасается.
— А это с чего? — альвийка заулыбалась. Нет, она догадывалась, с чего, но интересно было услышать мнение со стороны.
— С того, что боится царя-батюшку прогневить и место доброе потерять. При царской кухне завсегда сыт будешь, — Федосья с кряхтением поднялась на ноги и принялась вытирать вымытые тарелки. — Питербурх-то город ишо молодой, тут родни большой ни у кого не водится, даром никто не накормит. За место держаться надобно, вот и держится она… Это меня, старую, гнать не станут. Я ведь матушке царёвой, Наталье Кирилловне, стряпала, Петра Алексеича несмышлёным помню, каково он ходить учился. А я уж замужем была, когда царица Наталья токмо в невестах обреталась… Летит времечко, — старуха покачала головой. Она уже не смотрела на княжну, сосредоточив всё внимание на своей работе и воспоминаниях. — Да и некуда меня гнать-то. Куда я подамся? Под забор, разве, сяду да помру с горя. Аль на паперть, может, и подаст кто. Был у меня дом… давно. Теперича мой дом там, где кухня царская. Иной жизни и не упомню… А ведь тебе, матушка, тако же идти некуда.