Наверное, все длилось долго. Длилось несколько бесконечностей, и ей казалось, что это вообще не кончится. Что она так и застрянет в этом действии и не найдет выход в свою жизнь.
И в какой‑то момент она ощутила вкус спермы у себя во рту.
И отчаянный шепот мужа.
– Нет, нет, зачем?! Ты все испортила!!! Надо было остановиться раньше.
Илья тянулся за салфетками и растирал драгоценную жидкость, которую так и не смог даровать муладхаре, а исторг.
– Ты видишь, все насмарку, – раздраженно прошипел он.
Он еще говорил что‑то, про то, что он опустошен, что на нее нельзя положиться, что духовный рост ей неведом.
Нина сидела на краю кровати в своем особенном белье. Ее озорное домашнее платье лежало у ног. Лунный свет пробивался через зазор в занавесках. Часть света падала на ее лицо. Лицо и плакало, и смеялось одновременно. В горле застрял ком горечи со вкусом спермы. «Неужели тупик, тупик, тупик, тупик», – крутилась мысль. В голове был ровный лед, каток, по которому с усиливающейся настырностью каталась только одна эта мысль. А затем появилась вторая мысль: надо спать.
И только после. После того как они оба уснули, когда успели увидеть несколько снов… когда уже рассвело (а светало еще очень рано), Нина пробудилась от дикого чувства. Имя ему было – ненависть. Нина ненавидела мужа рьяно.
Сюда примешивались и обида, и оскорбленное женское достоинство. И разочарование, и обманутые надежды, и неоправдавшиеся ожидания. В этот чан с ненавистью летело все. Ненависть неслась в ней как ураган, сокрушая все, что оказывалось на пути. Ненависть обрушилась и на саму Нину настолько, что ей захотелось встать и что‑то безотлагательно с собой сделать. Выйти за границы этого мира туда, где ее не сможет настигнуть такой силы черный поток, вихрь. Выпрыгнуть в окно? Или вскрыть вены в ванной? Или повеситься? Или зарезать мужа? Все варианты были недостаточно крупными жестами для выражения того, что с ней происходило. Надо было взорвать Землю – это бы утолило ту самую ненависть.
Она смотрела на спину мужа, смотрела на свою руку. Она смотрела на потолок, на карниз, на обои, и снова на спину мужа, на складки одеяла, которые текли от его спины к ее руке. На одеяле серые цветочки переплетались с бледно-желтыми.
И постепенно ураган утих. Нина опять погрузилась в сон. «Хорошо бы не просыпаться вовсе», – подумала она.
* * *
Ринат чувствовал, что с ним что‑то происходит. Он так и говорил себе «что‑то происходит», и предпочитал не вдаваться в подробности. Шевеление души, воспоминания подплывали к берегу сегодняшнего дня как утки. И он отламывал от себя куски и кормил этих уток хлебом. Хлебом насущным – тем, чем он жил сегодня. Его юность, его приключения на дачах, Нина, такая смешная и манящая. Потому что москвичка? Потому что так же, как и он, слушала «Гражданскую Оборону» и «Нирвану»? Ее светлые волосы и немного пухлые руки с гибкими, музыкальными пальцами. Ее улыбка, спортивный костюм с полосками. Нина была для него не столько человеком, не столько девочкой, сколько светом маяка, что ли, куда он решил плыть на своей лодке. И вот доплыл. И та Нина осталась в прошлом. Потому что в нынешней жизни уже все шло по-другому.