Сестры зимнего леса (Росснер) - страница 158

Она на миг умолкает, её глаза теплеют.

– Я люблю тебя, Берман, и буду любить до конца своих дней. Все эти годы я прожила с чувством вины перед погибшим Алексеем. Боль занозой сидела в моём сердце. Всякий раз, когда я смотрела на Лайю, я видела его. Не позволю своим дочерям жить в ненависти и пострадать из-за моей лжи. Может быть, я потеряла бы тебя, если бы призналась, что пошла с Алексеем по доброй воле, любя вас обоих. И Алексея я тоже могла потерять. Но кто знает, не выжили бы вы оба, наберись я храбрости. Дмитро, – обращается она к самому крупному мужчине-лебедю, – я обязана была исповедаться. Ради Алексея, ради памяти о нём.

Тот прикрывает глаза, по его скулам ходят желваки, на лице – такая боль, словно всё произошло вчера, а не шестнадцать лет назад. Олесь бросает моей матушке её плащ.

Она отходит в угол, приподнимает половицу, достаёт оттуда жестяную шкатулку и превращается в лебедицу. Как прекрасна моя матушка! Белое с жемчужным отливом оперение, сильные, грациозные крылья. Со шкатулкой в лапах, она взмывает к небу. Шкатулка раскрывается, и оттуда сыплется пепел. Ветер разносит его по округе, серый пепел падает на крышу хаты, на сад, на лес. В дом мама возвращается уже в человеческом облике. На её лице – слёзы и пепел.

Она опускается перед тятей на колени и склоняет голову.

– Сегодня я обернулась лебедицей в последний раз.

Мы все молчим, напряжённо ожидая отцовского приговора.

– Поднимись, Адель, – говорит тятя твёрдо и в то же время нежно. – Я бы никогда не поднял на тебя руки. Я всегда тебя любил и люблю. Мне потребуется время, чтобы простить, но я знаю, ты сказала правду. Знаю, на свете есть много разных любовей. Например, я люблю быть хасидом-медведем, однако и тебя, Адель, я люблю, вот почему отказался от своей истинной природы. Беда случилась по моей вине. Стремясь защитить жену, я поддался ослепляющей ярости. Если ты меня чему-то и научила за эти годы, так это держать в узде свой звериный нрав. Я понял, что в любом обличье могу быть тем, кем должен. Мне достаточно оставаться твоим мужем, твоим ребе и защитником. Но моей любви хватит на то, чтобы тебя отпустить. Прошу, Адель, не складывай крылья, не надо.

Мама падает к нему на грудь и целует его так жарко, что мы все невольно принимаемся улыбаться от уха до уха. Я горжусь своими родителями. Теми, какие они сейчас, и теми, какими они могут стать ради нас и друг друга. Горжусь сестрой, восхитительной лебедицей, которая, возможно, спасла всех нас, призвав стаю. В час великой нужды Лайя стала тем, кем следовало. А ещё я горжусь отчаянными дубоссарскими евреями. Моё сердце готово разорваться от нахлынувших чувств.