Чья-то рука легла на ее голову. Она обернулась и увидела перед собой Эмилию. Испуганная рыданиями Гертруды, она давно уже стояла рядом.
— Гертруда, — сказала она с грустью, — ты страдаешь и скрываешь это от меня! Почему ты избегаешь меня, Гертруда?
Она обняла девушку и прижала ее голову к своей груди.
— Скажи мне, что тебя огорчает, дитя мое! — ласково попросила Эмилия.
И Гертруда поведала ей свое горе.
Эмилия плакала, слушая ее; прижав ее к своей груди, она сказала:
— Душа моя, мы можем плакать вместе, но все-таки, поверь мне, твое горе гораздо легче моего!
И в эту же ночь Гертруда узнала печальную историю, которая двадцать лет тому назад омрачила юные годы мисс Грэм и превратила всю ее последующую жизнь в сплошную ночь.
Глава XL
Печальная повесть
— Я была моложе тебя, Гертруда, когда меня постигло это несчастье, — начала Эмилия. — Матери я не знала: она умерла при моем рождении. Отец вскоре снова женился. Его вторая жена была прекрасная женщина. Я всегда встречала с ее стороны только любовь и заботу. Как сейчас вижу ее: она была высокого роста, с кротким и добрым, но всегда печальным лицом. Здоровье у нее было неважное, она часто хворала. Она была вдова, и у нее был сын, который стал моим другом. Как часто, когда ты рассказывала мне о своей дружбе с Вилли, мне вспоминался этот товарищ моего детства. Как мы сдружились! Он всегда руководил мной, он знал, чего хотел, и уже в те годы отличался твердой волей. Но бывали минуты, когда мой друг прибегал ко мне и у меня искал защиты и поддержки. Ему часто нужен был посредник между ним и моим отцом. Мать любила сына до безумия, но мой отец был с ним всегда строг и суров.
Суровое отношение отца к мальчику приносило много горя его матери. Помню, как она старалась скрыть его проступки и как часто учила меня, как упросить за него отца. Из любви ко мне отец часто прощал ребенку его выходки. Ты на себе испытала, как отец нетерпим, когда что-нибудь не по нему. Моя мачеха была бедной женщиной; после первого замужества она осталась без средств и оказалась в полной материальной зависимости от моего отца. Это всегда было поводом для тяжких оскорблений самолюбия мальчика, который с детства отличался гордым характером. Любая подачка из рук отчима казалась ему страшным унижением, а отец не понимал этого и упрекал мальчика в неблагодарности. Пока жива была мать, мы существовали более или менее мирно; мне шел уже шестнадцатый год, когда она заболела и умерла. В последнюю ночь она позвала меня к себе и уже холодеющими губами прошептала:
«Эмилия, я умираю… Прошу тебя… Не покидай моего сына… Будь ему, как была… Ангелом-хранителем…»