— Внимание! Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Движение по улицам прекращается. Население и прохожих просим пройти к ближайшим бомбоубежищам.
— Внимание! Район подвергается…
Однако почти все пассажиры остались в вагоне. Лишь несколько человек, видимо, спеша по своим делам, вышли на улицу и отправились дальше пешком, не обращая внимания на предостерегающий голос. «Что это, — подумал Николай, — безразличие к собственной жизни или высшее проявление мужества?»
— Ничего, сейчас обстрел прекратится, — проговорила старушка. — Ничего.
Действительно, через несколько минут заухали мощные корабельные орудия с Невы. И гитлеровцы тут же изменили район обстрела. Началась привычная для ленинградцев артиллерийская дуэль. Двинулись вперед прижавшиеся было к тротуару непривычно редкие автомобили, заскрежетал сцеплениями трамвай.
— Нам выходить на следующей остановке, — предупредил Медведев. — На другой трамвай надо будет пересесть.
Однако по Фонтанке трамваи не ходили и им пришлось идти пешком. На мостовой виднелись свежие воронки. У одного из домов, в который только что угодил снаряд, Алексей замер. Перед ним на тротуаре среди разбитых стекол и кирпичей лежала оторванная по колено детская ножка, обутая в неестественно белый носочек и желтый ботиночек. Медведев попятился от этого еще живого кусочка человеческой плоти и сжал голову руками.
— Гады… Какие же они гады! Их как крыс уничтожать надо!
— Успокойся, не кричи, — глухо сказал ему стоявший рядом Колобов. — Что толку кричать?
— Ты не знаешь, старшина, какой раньше была эта улица, — повернул к нему искаженное болью лицо Медведев. — Мы с Таней тут до женитьбы гуляли. На лодке плавали по каналу. Тут всегда ребятишки бегали, смеялись, жизни радовались. За что же их?!
— Успокойся. А вопрос этот ты фашистам задай, когда на передовую придем.
— Я их, гнид вонючих, руками давить буду…
— Алексей! Медведев! — вдруг послышался с противоположной стороны улицы женский голос.
Сержант резко обернулся. В смятении рванул металлический крючок на воротнике шинели, отыскивая глазами обладательницу такого родного и знакомого голоса. Через дорогу к нему бежала одетая в серый дождевик молодая женщина.
— Таня… — прошептал Алексей. — Танюшка моя родная!
Она схватила руками его крепкую шею, прижалась лицом к груди.
— Лешенька! Ты меня не узнал? Люба я, Танина младшая сестра. Ну, признал теперь? Как ты здесь оказался, Леша? Разве ты в армии? А Таня мне говорила…
— Где она? Вовка где? — нетерпеливо перебил ее Алексей. — Ну, Люба… Что же ты молчишь?
— Умерла Таня, в апреле еще… Недели через две после мамы, — тихо и не сразу проговорила Люба.