Голос Ермолая был тонкий, дребезжащий и напоминал жужжание мухи в стеклянном стакане. Он составлял предмет постоянного любопытства для пропадинских ребятишек, и даже в эту самую минуту хоровод маленьких девочек, черных, как галчата, и одетых в рваные лохмотья, весело приплясывал за спиной Ермолая, под предводительством его собственной дочери Улитки, припевая известную на Колыме песенку:
У Ермошки, у Ермошки
Гудят в носу мошки.
— Кишь, проклятые!.. — огрызнулся Ермолай. — Подаянием, мол, живите! — прожужжал он еще раз.
— Мало! — шипела голова. — Двенадцать человек больных-то. Скажи вахтеру, пускай по рыбине пришлет!.. Поползем, мотри, по городу, опять худо будет…
В прошлом году больные, побуждаемые голодом, в виде экстренной меры, отправилась из дома в дом просить милостыню. Необыкновенный кортеж подействовал даже на закаленные колымские нервы, но мера эта была обоюдоострая, ибо жители боялись проказы, как огня, и готовы были перестрелять всех больных, чтоб избежать соприкосновения с ними.
Ястребов жил на самом краю слободки, в избушке, переделанной из старого амбара и с виду совершенно непригодной для человеческого жилья. Он завалил ее землей и снегом до самой кровли, и только одно маленькое оконце чернело, как амбразура, из-под белого снежного окопа. Вместо льдины окно было затянуто тряпкой. Маленькая дверь, толсто обшитая обрывками шкур, походила скорее на тюфяк. Иногда она так плотно примерзала к косякам, что открыть ее можно было только при помощи топора.
Подойдя к этому своеобразному жилищу, Веревцов нерешительно остановился. Дверь была плотно закрыта и раздулась, как от водянки, но из каменной трубы поднималась тонкая струя дрожащего воздуха в знак того, что топка давно окончена и последнее тепло улетает наружу.
«Дома, должно быть!» — подумал Василий Андреич и постучался сперва деликатно, потом довольно громко, но так же безрезультатно. Он постоял еще несколько секунд, поглядел на струнку тепла, трепетавшую над трубой, и, внезапно схватившись за ручку двери, изо всех сил потянул ее к себе. Члены колымской колонии сторожили друг друга и недоверчиво относились к запертым дверям, из-за которых не подавалось голоса.
Дверь щелкнула, как из пистолета, и распахнулась настежь. В глубине избушки обрисовалась крупная фигура Ястребова, сидевшего поперек кровати. Опасаясь окончательно остудить избу, Веревцов протиснулся внутрь и закрыл за собой дверь.
Внутри было темно, как в погребе. Свет проходил только сверху, сквозь отверстие трубы, ибо тряпичное окно совершенно заросло инеем. Ястребов сидел, опустив ноги на пол и опираясь руками в колени, так как кровать была слишком низка; глаза его были устремлены на противоположную стену. При входе Веревцова он даже не пошевельнулся.