При этом смертоносный туман (в жидкости содержался быстродействующий нейротоксин) проник еще глубже в нос и через мембраны носовых пазух всосался в кровь. А две секунды спустя у Эванса развился обширный инфаркт.
Удивление на его лице сменилось шоком. А потом — болью. Он прижал руку к груди, на губах запузырилась слюна. Глаза закатились, и он упал.
— Человеку плохо, — подал голос Брукстер, убирая баллончик в карман.
К нему начали поворачиваться головы.
— Раздвиньтесь, пожалуйста, — добавил Брукстер. — И ради бога, вызовите врача!
Убийства никто не видел. Хотя все произошло в толпе, тела убийцы и жертвы послужили надежным прикрытием. Даже если какая-нибудь камера наблюдения снимала этот момент, едва ли на видеопленке нашли бы что-то компрометирующее.
Уиллис Брукстер опустился на колени рядом с Майклом Эвансом, сделал вид, будто пытается найти пульс. Хотя и знал, что сердце биться не могло. Тонкая жидкая пленочка покрывала нос, губы и подбородок жертвы, но состояла она из безвредного растворителя, в котором находился яд. Сам яд уже проник в тело, сделал свое дело и разложился на химические вещества, которые всегда присутствовали в организме, а потому не могли вызвать подозрений экспертов. Да и до полного испарения растворителя оставались считаные секунды.
Охранник протолкался сквозь толпу зевак, присел рядом с Брукстером.
— Черт, да это же Майкл Эванс. Что случилось?
— Я — не врач, — ответил Брукстер, — но мне представляется, это инфаркт. Он упал совсем как мой дядя Нед в прошлом году, четвертого июля, когда смотрел фейерверк.
Охранник попытался нащупать пульс, но куда там. Попытался сделать искусственное дыхание, потом сдался.
— Думаю, уже поздно.
— Как мог у такого молодого случиться инфаркт? — недоумевал Брукстер. — Хотя все под Богом ходим.
— Это точно, — согласился охранник.
Доктор отеля после осмотра тела назвал бы причиной смерти инфаркт. Как и коронер. Эта причина значилась бы и в свидетельстве о смерти.
Идеальное убийство.
Уиллис Брукстер подавил улыбку.
Судья Гарольд Кеннбек свободное от работы время посвящал сборке моделей кораблей в бутылках. Стены кабинета украшали результаты его трудов. Крошечный голландский баркас семнадцатого века поднял все паруса в маленькой бутылке из светло-синего стекла. Большая четырехмачтовая шхуна заполняла бутыль в пять галлонов. Тут были и четырехмачтовая баркентина, и шведский парусник середины шестнадцатого века, и испанская каравелла пятнадцатого, и британский торговый корабль, и балтиморский клипер. Каждая модель, по существу, являлась произведением искусства, и для многих из них бутылки выдувались по специальному заказу.