— Почему?
— Сам не знаю. Это было сделано по какому-то наитию.
— Что было потом?
— Потом мисс Уолкер взяла ключ от комнаты с лекарствами из ящика стола, вернулась с бутылочкой эфира и положила ключ на место. Ящик был задвинут неплотно, и я стал смотреть на ключ. Смотрел как загипнотизированный. Как будто это был ключ к жизни без того ужаса, который свалился на наши головы — Лэрри, мистера Макфая, миссис Макфай, да и мою тоже. Я достал ключ, пошел в подсобку и взял морфий. Это я помню хорошо. Но не могу сказать, вызывал ли я сменную сестру до или после этого. Впрочем, какая разница? Я вернулся в комнату Лэрри, ввел ему в руку морфий и снова положил ключ в ящик стола. Потом я ушел. Я не знаю, был ли он жив во время укола. Не знаю. Не знаю.
Его голос замер. Он сидел не двигаясь и смотрел то на медную ручку, то на перо в шляпе Полли Уэлк, то на начищенные до блеска мокасины Сэма. Он подумал, что сказал правду. Правду, да не всю. Ничего, кроме правды, лишь кое о чем умолчал. Это напомнило ему его детские исповеди. Он тогда признавался лишь в той части своего греха, которая была необходима для прощения. Иногда он кое-что утаивал, чувствуя при этом, что отпущение части грехопадения автоматически обеспечит освобождение его от тяжести всего греха. И вот он снова в исповедальне, только тут очень светло и вместо голоса невидимого отца Серрано — затаенное дыхание и приглушенный хриплый ропот битком набитого зала.
Берту стало дурно. Он сокрушенно покачал головой, что должно было означать: «Глупец! Ну и глупец!» Он пробормотал что-то себе под нос, машинально одернул манжеты, вытер носовым платком мокрый лоб. Наконец, он сказал:
— Вы, очевидно, слышали, как доктор Келси говорил о введении в вену воздуха, вызывающем смерть, причину которой невозможно определить даже при вскрытии?
— Да.
— Вы знали, что мисс Уолкер обнаружит пропажу морфия?
— Да, наверное.
— Но вы все же не подумали о том, чтобы ввести воздух?
— Нет.
— Почему?
— Я не знаю. Я ничего не обдумывал заранее. Все произошло само собой. — Он безнадежно махнул рукой. — Само собой.
— Ясно, — сказал Берт. Выдержав паузу, он снова обратился к Гаю: — Прошу вас рассказать суду, почему вы сделали устное признание в присутствии шерифа Ларсона Уитта и окружного прокурора Колина Юстиса, но отказались от письменного признания.
— Почему?… Почему?… Потому что я… я не совершал убийства. Я хотел помочь Лэрри, а окружной прокурор, мистер Юстис, назвал это убийством, я не мог признать себя виновным в убийстве, не мог подписать ничего такого… понимаете? — Он зажмурился, потом, приоткрыв глаза, продолжал хрипло и очень тихо: — Видите ли, сначала я считал, что поступил правильно. Вернее, мне хотелось в это верить. Верить в то, что это был сознательный и умышленный акт, не имеющий с убийством ничего общего. Я не чувствовал себя виноватым — ни перед Богом, ни перед людьми.