Джой разобрал винтовку и уложил ее в сумку. Стремянку отнес в коридор.
В кухне пахло пороховым газом. Конечно, если бы сейчас сюда нагрянула полиция, откуда стреляли, для них стало бы ясно. Но они сюда не придут, ни сегодня, ни завтра, Джой в этом не сомневался.
Он стоял у окна в кухне и смотрел на собравшихся внизу на улице зевак. Зрителей постепенно прибывало все больше, они топтались, перешептываясь, робко вращая головами, смотрели по сторонам и крышам домов, обсуждая невероятное событие.
В оцинкованный отлив окна ударила первая капля дождя. Синоптики не ошиблись, только дождь уже помехой не был, разве что для следственной бригады. Но, похоже, те не торопились к месту происшествия.
Беспалов лежал, казалось, в неудобной для него позе, подвернув под себя правую руку и ногу. Его голова была запрокинута неестественно сильно назад, к двери, так близко, что сотрудники офиса с трудом протискивались в дверной проем, стараясь дверью не задеть шефа. Андрей просил их не ходить по крыльцу до приезда следователей, но запасный выход, ведущий из офиса в жилой подъезд, пока никак не могли открыть. Лужа крови быстро увеличивалась и толстым густым слоем растекалась по кафельному полу крыльца.
«Ауди А4» остановилась у «прадо», на парковочной площадке свободных мест уже не было. Воробей выскочил из машины и, раздвинув толпу, поднялся на крыльцо.
— Как это произошло? — безадресно бросил он.
Рядом оказался главный бухгалтер, скорбно посмотрев на Виктора Семеновича, он объяснил:
— Выстрела никто не слышал. Беспалов поздравил охранника Федю, у него сегодня день рождения, и тут же упал, даже не вскрикнув. Говорят, было слышно, как пуля проломила череп несчастному, больше ни звука. Откуда стреляли — неизвестно. Возможно, снайпер и сейчас за нами наблюдает, — бухгалтер нервно вздрогнул и косо глянул на крышу ближайшего дома.
— Я так не думаю. Его и след уже простыл. Полицию вызвали?
— Да. Андрей подсуетился. Он был за рулем, в машине, когда это случилось, тут же бросился к шефу, но что он мог сделать, смерть наступила мгновенно.
Воробей смотрел на неподвижно лежащего генерального директора. Правая сторона его лица покоилась в крови, рот был приоткрыт, похоже, пуля прервала его на полуслове, глаза открыты, ни испуга, ни удивления в них не было, только озабоченность, легкое беспокойство, или нет, все же, пожалуй, непонимание. Воробей знал, если они и могли что-либо выражать, его глаза, то непонимание. Да, он вспомнил глаза Гринева, с холодным отблеском луны, теперь он понял, тогда в них было застывшим такое же выражение — непонимание, и, наверно, он знал, почему.