Жильбер – тот и не думал падать духом.
– А скажите, мадемуазель… я понимаю ваше горе и ваш гнев, но давайте представим, что этот молодой еж, на которого пока распространяется презумпция невиновности, в результате расследования окажется действительно невиновен, – что вы тогда…
И тут все пошло прахом. Кароль так шмыгнула носом, что ничье сердце не выдержало бы, и Жильбер наклонился, чтобы достать ей бумажный платочек из коробки, стоящей на журнальном столике. Потянувшись за платочком, он опрокинул стакан с водой, и у него вырвалось однозначно мужское «блин!». Кароль подняла голову, изумленная неожиданно низким голосом. Жильбер поскорее сел прямо, и от резкого движения его парик крутанулся. Челка съехала набок, а кудрявые локоны завесили лицо. У Кароль глаза и рот стали круглыми:
– Что это зна…
Тут Джефферсон решил, что с него хватит. Он больше так не мог. Он медленно поднял руку и снял парик, освободив тем самым свой хохолок, который тут же встал дыбом.
Кароль вскочила и закричала, словно увидела привидение:
– Не-е-ет! Господин Джефферсон! Не-е-ет!
– Прошу вас, – взмолился он, – пожалуйста, не пугайтесь. Я… я не опасен.
Едва дыша, побелев как полотно, она примеривалась, куда бежать, если он на нее бросится.
– Клянусь вам, я не убивал вашего дядю, я сейчас все объясню, – уговаривал Джефферсон, и, глядя на него, трудно было представить, что он способен убивать, – разве что время.
В конце концов она все-таки села, обессиленная болезнью и потрясением. Они тоже уселись обратно. Жильбер протянул ей бумажный платочек, с которого все и началось, Джефферсон сходил на кухню за губкой, чтобы вытереть стол, и принес стакан свежей воды:
– Держите. Вот, попейте и выслушайте нас. Мы вам сейчас все объясним.
Он поведал о своем ужасном открытии в «Чик-чик» и о бегстве. Рассказ был уже отработан, но говорил он так, как говорят только чистую правду, и не поверить ему было невозможно. Дальше рассказывал Жильбер – об их тайном лесном убежище и о решении переодеться и самим взяться за расследование. Кароль слушала разинув рот и, когда они замолчали, глубоко вздохнула.
– Благоразумие… кх-хах! кхах!.. благоразумие требует немедленно позвонить в жандармерию и выдать вас, но кое-что мешает мне так поступить, а именно…
Тут она закашлялась всерьез и надолго, так что больно было слушать:
– Кх-х-хах-кхрумф! Кхух! Кх-кх-кхах! Кхрумф! Кхаха-кх! Кхх-хах! Кхух! Кх-хах! Кх-х-хах-кхрумф! Кхух! Кх-кх-кхах! Кхрумф! Кхаха-кх! Кх-х-хах! Кхух! Кх-хах! Кх-х-хах-кхрумф! Кхух! Кх-кх-кхах! Кхрумф! Кхаха-кх! Кх-х-хах! Кхух! Кх-хах!