Да уж, любой ревнитель чистоты крови белой расы был бы унижен и посрамлен этим фактом… Но меня это ни в коей мере не касается, потому что я ровным счетом ничего не знаю о своих настоящих предках. Геерт, я гляжу, тоже принял эту информацию спокойно. Ну что же – я всегда был уверен в своем брате – если не по крови, то хотя бы по духу…
Мы пожали друг другу руки – вместе нам еще очень много предстояло сделать. В ком я был уверен, так это в нем. А еще я уверен в Йосси, Оуэне и других наших парнях, которые пойдут за мной куда угодно. Они всегда будут верны мне – неважно, поведу ли я их в тыл к германцам-сатанистам, резать глотки охреневшим храмовникам, или отправлю ломать через колено стариков из Брудербонда, которые хотят превратить нашу родину в подобие Гитлеровского Третьего Рейха. Кажется, русские называют такое «фронтовым братством»…
28 июля 1943 года. 13:35. Москва, Большой Кремлевский дворец, Георгиевский зал.
Командир отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея майор Пит Гроббелаар.
Против моего ожидания, наше награждение и подписание Акта о предоставлении независимости Южной Африке состоялось не кулуарным способом в кабинете большевистского вождя, а на глазах у всего мира, в кремлевском зале Святого Георгия, сакральном месте русской военной славы. Кроме нас, буров, чувствующих себя кошками, попавшими на собачью свадьбу, там собралось много русских солдат и офицеров, как я понимаю, из числа тех, кто только что вылечился от ранений или чьи части сейчас находились в резерве. Территория Германии к настоящему моменту съежилась почти вдвое. Теперь в воздухе по ту сторону фронта витает смертный запах неминуемого конца, а у русских и их союзников имеется вполне конкретное чувство грядущей большой победы. Здесь, в зале Святого Георгия, у всех приподнятое праздничное настроение, сияют под лепным потолком люстры, поскрипывают начищенные до зеркального блеска сапоги, позвякивают медали и ордена, а русские солдаты недоуменно косят взглядами себе на плечи, где сияют новенькие погоны.
После революции погоны в русской армии были отменены указом первого большевистского вождя Ленина, и знаки различия стали наносить на петлицы мундиров, как это делают в японской армии. Треугольники – у сержантского состава, квадраты – у лейтенантов, шпалы – у старших офицеров (от капитана до полковника), звезды – у генералов. Потом вождь решил вернуть погоны, чтобы хотя бы отчасти соединить традиции новой большевистской армии с той, что была при царе. Но тут вмешались «старшие братья», объяснив, что под разгрузочным жилетом и защитной кирасой, которую носят штурмовики, никаких погон видно не будет и что с тем же успехом знаки различия можно было бы наносить на нижнее белье. Тогда господин Сталин решил, что погоны будут только при парадной форме, а воевать русские солдаты должны в обмундировании старого образца. Вот и получилось, что герои, два года не покидавшие полей сражений, относятся к погонам с опаской, как бы не понимая, каким образом те оказались у них на плечах.