Да, что за чёрт!
Наконец, тугая пружина поддаётся и замок – щёлкнув медвежьим капканом, открывается. Откидываю крышку и чуть ли не ныряю с головой в сундук… Пилиять, как нафталином воняет – а моли хоть бы хны: целая «эскадрилья» на свежий воздух вылетела… Ага! Знакомая вещичка – моя футболка с двухголовым гербом и ВВП. Хоть «ностальжи» сжала моё сердце железными пальцами – выдавив из глаз скупую мужскую слезу, но:
– Извини, отец – но этот «ангельский» прикид, нам с тобой придётся сжечь.
Всплескивает руками:
– Ах, как жаль такую красоту… А давай я под рясу одену? А если что – какой со старика спрос?
– Обыкновенный «спрос» – уголовно-процессуальный… Сжигаю без вариантов.
А у самого «чёрной дырой» тёмные мысли – Храм то, по любому шмонать будут.
Не, Сапрыкин – какая же ты всё-таки сволочь!
ВОТ ОНО!!!
И умудрился же почти на самое дно засунуть, «птенец» чёртов!
Завёрнутая в белую холстинку, перевязанная пеньковым шпагатом пачка бумаг.
– Твоё, отец?
– Ох, грехи мои тяжкие…, – сомлел тот, закатив глаза, – да, упаси Христос!
Понятно… Разрываю руками шпагат, разворачиваю и, читаю на первом же печатном на машинке листке:
– «Граждане России! Терпенье православного люда от невиданных притеснений на веру нашу Христову, на пределе. Восстанем же братия как один против безбожной жидовско-коммунистической тирании…».
Отец Фёдор, снова хватается за «мотор», побледнев и крестясь.
– Тогда в печь!
Вместе с «роялистой» футболкой, пачка бумаг полетела в огонь.
Хорошо, что уже декабрь месяц – зима и, печь не придётся растапливать специально.
– Отец! Скоро надо ждать «гостей»…, – ворошу кочергой, чтоб быстрей прогорело, – у тебя точно нет больше ничего «лишнего»?
– Разве, что самогон… Самогон жечь не дам!
Подумав, сбегал в свою спальню и взяв с книжной полки один довольно толстый томик – завернув в ту же тряпицу и перевязав шпагатом, положил его на замену «компромату». Перерыв сундук ещё раз, постаравшись сложить вещи как было или хотя бы в видимом порядке. Затем, запер сундук, накрыл цветастым лоскутным ковриком – как прежде было, а ключ засунул за образа. Помахав руками, разогнал по углам комнаты моль:
– Кыш, чешуйчатокрылые!
Ещё раз переворошив на углях остатки компромата, сел за свой стол в спальне, достал бумагу, ручку со стальным пером, чернила и принялся «строчить».
Зашёл Отец Фёдор и, дыхнув на меня «свежаком»:
– Что пишешь, сынок?
– «Оперу» я пишу, отец, «оперу»… А ты что это бражничаешь на ночь глядя?
– Так ведь по любому, сию «божью благодать» конфискуют, – не пропадать же добру?!
– Логично. А как же твоё сердце, – спохватываюсь в лёгкой панике, – ведь я ж тебе лекарства давал?