– Я куда хуже говна, – не ушел от ответа по существу Вадим Петрович, – я – золотце!
Тут он заметил краем ока какое-то движение слева от себя и успел рывком, вместе с женщиной, отпрянуть назад, к тупичку, которым заканчивался коридор. Вячеслав Негодяев, решившийся на таран, невзирая на скованные за спиной руки и торчащий изо рта кляп, врезался всей своей тушей в дверь ванной, снес ее с петель и загремел в героическом порыве жертвенности в стеклянный шкафчик. Раздался жуткий грохот: рассыпной, дребезгливый, акустически прочувствованный…
– Взгляни-ка, Мишаня, – распорядился Солипсинцев, – вдруг ему добавки не потребуется?
Мишаня спорить не стал, заглянул с опаской в ванную. То, что он в ней увидел, заставило его побледнеть.
– Блин! Да он себе жилу на шее стеклом перерубил! Хлещет фонтаном! Скорую надо вызывать, а то хана ему…
– Ну-ка притихни, Михрютка, – прикрикнул Вадим Петрович, – не то я второй фонтан пущу…
Михрютка притих и затравленно взглянул на вчерашнего лоха, с которым он так лоханулся. Вадим Петрович напряг слух и снисходительно осклабился.
– Твоя любимая Шэрон Стоун, Мишаня, и то сыграла бы убедительнее. Восклицания ужаса, Гаррик ты наш недоделанный, должны быть кратки и малоинформативны. А у тебя целое сообщение ТАСС в форме готического романа получилось…
– Помрет ведь, – в отчаянии прошептал Мишаня.
– От несчастных случаев никто не застрахован, – назидательно изрек Вадим Петрович. – Тем паче шантажисты. Работа у вас тяжелая, неблагодарная, нервная, тороватая неприятными неожиданностями… Кстати, вот тебе до кучи еще одна. Твоя благоверная вполне могла бы обезвредить меня, схватив за тестикулы, но почему-то не делает этого…
– За что схватить? – наморщил лобик Мишаня.
– За яйца, голуба, за бебехи…
– Неллинька, это правда?
Неллинька вознаградила мужа взглядом, блиставшим восхитительным бешенством.
Вадим Петрович бросил к ногам хозяина наручники.
– Ну-ка обраслеться, Мишаня, за ради нашей общей безопасности…
Мишаня тупо уставился на два стальных кольца, соединенных матовой цепью.
– И поторопись, кайфоломщик, а то кончу прямо на ночную рубашечку твоей благоверной. Получится большая жалость: и для нее, и для меня, и для рубашечки.
– Не слушай его, Мишенька, я все равно больше никогда ее не надену, – подбодрила жена мужа. Муж оторопел. Солипсинцев хихикнул. Супруги взглянули друг на друга с сокрушенным изумлением. Мишаня тяжко вздохнул, поднял наручники и стал прилаживать их на свои запястья.
– А теперь прошу всех в спальню! Ты, Мишаня, идешь первым. Убедительно советую не прятаться за дверью, а топать ножками, пока не упрешься в подоконник или в стеночку…