Никто не стрелял. Когда Дохерти и остальные сасовцы вошли внутрь, трех испуганных сербов держали на мушке. В воздухе стоял густой запах марихуаны, и несколько окурков дымились в переполненной пепельнице, содержимое которой осыпалось на розовый ковер. Большое брезентовое полотно с прорезями для обзора и стрельбы закрывало окно.
Те двое, что принесли еду, оставались в пальто, а на снайпере в несколько слоев были надеты различные майки и свитера. На верхнем свитере читалась надпись «Алиса в Плену» и была изображена Алиса с чертами лица Льюиса Кэрролла, висящая в петле. На правой руке четырехугольной кириллицей было вытатуировано: «Только солидарность спасет сербов». Зрачки его глаз были неестественно расширены.
Один из боснийцев сорвал брезент, за которым открылись два разбитых окна. Затем Беган и Кал так, внезапно схватив снайпера за руки, заломили их ему за спину. Только туг в его безжизненных глазах что-то отразилось. Он засучил ногами, не давая схватить себя за них, но сопротивлялся лишь с минуту.
— Застрелите меня! — отчаянно закричал он. — Я ведь столько стрелял в людей. Застрелите меня!
Боснийцы не обращали внимания на его вопли. С мрачными лицами они поднесли его к окну и, не тратя лишней энергии на бросок, просто выпихнули снайпера наружу. Его вопль затих внизу, сменившись слабым, но отвратительным звуком — словно ногой наступили на гнилой фрукт.
Остальные двое пленников тут же одновременно что-то заговорили. Хаджич подступил к ним и выстрелил в голову сначала одному, затем другому.
Нена Рив, сидя в спортивном зале «Партизан» в Вошске, вспоминала все хорошее о своем муже, с которым они жили теперь врозь. Возможно, тут не время и не место было вспоминать о его положительных качествах, но даже эта нелепость радовала ее. Сразу же по прибытии в Вогоску Нена решила, что пройти через все предстоящее она сможет лишь относясь к окружающему, как к абсурду. Ведь если воспринимать все как оно есть, то можно сойти с ума.
Сойти с ума от унижения, сойти с ума от горя, просто сойти с ума.
В зале тихо плакали две женщины, словно звуки двух скрипок переплетались в мелодию.
«Джон, — сказала она сама себе, — думай о Джоне». А в самом деле, почему она ушла от него? Потому что он был невозможен. А почему? Потому что он не слушал ее, вот почему. Но ведь он же любил ее, она знала это. Он всегда любил ее, но всегда по-своему. Так же было и с детьми. Он удивительно замечательно обращался с ними, но опять же до того самого момента, пока у них не появились собственные желания, стремление жить по-своему, и вот тут он уже не понимал, как обращаться с ними.