Ещё раз её глаза ловят мои, несколько мгновений я нахожусь в состоянии, похожем на транс, и она выдаёт:
— Вы переживёте боль… Он сделает нечто, что заставит тебя очень страдать, но ещё больше пострадает сам… Ваша кровь сольётся в один поток, гены соединятся, будет новая жизнь, много новых жизней, но это лишь в одном из путей, а выбирать его будешь ты. В твоих руках перо судьбы, только в твоих… — она приподнимается, вглядываясь в мои глаза, лицо её вытягивается, словно в ужасе. — Он отдаст всю свою власть тебе, всю силу и весь свой смысл вложит в твою ладонь, и будет у тебя всего два пути: его смерть или много новых жизней…
Боюсь пошевелиться, произнести хоть слово, Эмма пугает своим глазами и голосом, словно и не она вовсе говорит всё это:
— И он будет любить тебя всю свою жизнь… как отверженный… как неразумный, медленно умирая… Боже! Впервые вижу так много боли и отчаяния в одном человеке!
— Ты что? Грёбаный экстрасенс? — подпрыгиваю, переполненная эмоциями.
Эмма тут же откидывается в шезлонге:
— Я — нет, моя бабка была шаманкой, людей лечила, будущее предсказывала, сны толковала, — всё это сказано таким обыденным тоном, словно мы маникюр её обсуждаем, а не экстрасенсорные способности. — А я только когда обкурюсь, начинаю нести всякую чушь, — улыбается. — Ему, кстати, — тычет пальцем в приближающегося с коктейлями в руках Эштона, — всё время сны снятся. Весьма и весьма интересные! — снова смеётся.
Внезапно делается серьёзной:
— У тебя будет хороший мужчина, намного лучше этого сгустка злобы, ревности и ненависти, и тебе придётся выбирать между ними.
— Кого я выберу?
— Не знаю. Не вижу. Это то, что можно изменить, что будет определено исключительно твоим решением. А от него, от этого решения, будет зависеть твоё счастье. Абсолют твоего счастья.
— Абсолют?
— Да. Степень счастья, достижимая лишь в том случае, если две предназначенные друг другу души соединятся!
— Эштон? Это он мне предназначен?
— А это, моя дорогая, можешь знать одна ты и никто более. Ни один шаман не скажет это лучше тебя, — улыбается.
Эштон уже близко, но я должна успеть:
— Кого из них ты бы выбрала?
— Его, — кивает на мою ненаглядную звезду.
Он подходит к нам, в каждой руке зажато по два наполненных бокала. Эмма тянется, чтобы помочь ему, и они соединяют свои взгляды. Я, как истинный мазохист, ищу в его глазах то, что может ранить меня, но… не нахожу. Взгляд Эштона пустой и холодный: ни одной эмоции, ни единой частички своей души он не собирается дарить королеве бала, и она это отмечает своим протяжным выдохом.