Львицын бросается выполнять приказание. На ходу кричит экипажам, показывая рукой, чтобы заводили машины. Танки трогаются с места, взбираются на косогор и застывают в засаде.
Я направляюсь к своей тридцатьчетверке. Во рту знакомо пересыхает. У меня всегда так бывает в первые минуты опасности. Куда-то в глубину сознания отступают все другие заботы, волнения. Весь внутренне собираюсь и сосредоточиваюсь на одном — предстоящем нежданном бое.
На глаза попадается Грудзинский. Он для тренировки взмахивает гранатой. Офицеры штаба заканчивают погрузку документов. Это наводит на мысль, что, пожалуй, зря я вызвал на НП Грудзинского. Один случайный прорыв противника, и штаб может погибнуть. Да и вообще для охраны его понадобятся танки, люди, а их и так не густо. Тут же решаю отослать штаб в тыл, но недалеко. Подхожу к Грудзинскому:
— Витольд Викентьевич, со мной останется Львицын. Сам со штабом уезжай километра на два в тыл. Держи со мной связь.
На лице подполковника мелькает недоумение, он порывается что-то сказать, но внезапно козыряет и уходит в палатку.
На высотке уже стреляют. Хотел было скрыться в танке, но раздумал. Руководить боем из-за брони неудобно, лучше открыто, держа перед глазами местность.
Проходит несколько минут томительного напряженного ожидания. Выстрелы становятся реже. Мелькает мысль: «Пропустили. Сейчас враг появится здесь». Пальцы сами нащупывают чеку гранаты.
Но над башней комиссарского танка поднимается крышка, из люка высовывается Львицын. Он встает на броню и заглядывает за гребень.
— Что там, Михаил Федорович? — кричу ему.
Защищая глаза от солнца, майор всматривается в даль, молчит и наконец с недоумением отвечает:
— Повернули назад.
Соскакивает с машины, бежит на высотку. Я спешу следом. Да, фашисты уходят. Одна машина горит. Вскоре подъезжает Мельников, докладывает:
— У противника наступало двумя эшелонами двадцать танков. Непонятно почему — повернули обратно. Одного мы подожгли. Это сделали те экипажи, что выдвинулись на левый фланг.
— Быстро освоился, комбат, — одобрительно говорю я. — Давай позавтракаем вместе.
Как раз приехала кухня. Устраиваемся возле недорытой штабной землянки. Мимо пробегают с котелками танкисты.
Орудуя ложками, изредка перебрасываемся короткими фразами. Все о том же: о батальоне, его людях, обстановке на фронте. Капитан — кадровый командир и основательно нанюхался пороху, все понимает с полуслова.
Солнце припекает все сильнее. Поднимается ветер. Он закручивает столбы пыли, несет их в поле и там серой тучей обрушивает на пшеницу.
* * *