УЛЬФ СПИТ, А Я БРЕДУ, спотыкаясь на каждом шагу. Это длится много миль. Передвигаться пешком я привыкла, но не с веревкой на шее, которая тащит меня вперед. К тому же мы идем со скоростью, удобной для лошадей, а не для женщины с ребенком на руках. Пот льется с меня ручьем и пропитывает платье. Рану под глазом щиплет, а в голове что-то стучит от каждого шага, но, как и все остальное, это ощущение кажется далеким. Я замечаю его с такой же отстраненностью, как и то, что солнце уже стоит в другом месте, а у меня в мокасине застрял камешек. Я смотрю вперед, цепляясь взглядом за черные перья в волосах одного из индейцев. Они свисают на спину и доходят до пояса его кожаных штанов. Я ни разу не оглянулась. За спиной у меня никого нет, и я боюсь, что упаду, если обернусь, и не смогу снова подняться или, что еще хуже, у меня отберут Ульфа.
Мама говорила, что с нами всегда случается то, чего мы больше всего боимся. Так было с Иовом в Библии. Считается, что Господь испытывал его. Мама с этим соглашалась, но добавляла, что это не единственное, чему нас учит история Иова: «“Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне…” Есть беды, которых не избежать. Их нужно пережить. Иов был лучшим из людей, но и его не миновали беды».
Мы добираемся до реки и переходим ее. Индейцы останавливаются, чтобы напоить животных. Они не снимают петлю с моей шеи, а просто бросают веревку и подталкивают меня к воде. С трудом переставляя ноги, я прохожу по берегу и падаю рядом с Гертой. Я вся дрожу и слишком сильно дергаю козу за вымя, вызывая у нее обиженное блеяние и разбрызгивая молоко по лицу Ульфа, но мне все же удается попасть струей молока ему в рот и несколько минут покормить, прежде чем меня снова поднимают и тащат дальше. Сама я попить не успеваю. Мы сворачиваем на северо-запад. Меня мучает жажда, а Ульф начинает кричать. Я умоляю индейцев остановиться, но они продолжают путь, не обращая внимания. В конце концов плач малыша сменяется тяжелым дыханием, и он вновь засыпает.
Солнце опускается все ниже, а мы приближаемся к лагерю. Поднимается крик, и я понимаю, что нас заметили. Страх, который весь день парил где-то надо мной, опускается мне на плечи, а спина горит от напряжения. Собаки начинают лаять, и я спотыкаюсь об одну из них. Пеленки Ульфа насквозь промокли, и я чувствую сильный запах мочи. Воины ликуют, крича и высоко поднимая щиты и копья. На остриях раскачиваются скальпы, и я тоже покачиваюсь. Всадник, ехавший на пегом пони, спешивается и без предупреждения вырывает у меня Ульфа. Мои руки настолько затекли, что не разгибаются, и я не могу даже потянуться к нему. Воин отдает Ульфа какой-то женщине, которая презрительно смотрит на моего брата. Она опускает его на землю и отворачивается. Мужчина разгневанно кричит что-то ей вслед, а затем поднимает Ульфа и идет за ней. Меня окружают женщины и дети, которые начинают дергать меня за волосы и одежду. Одна женщина дает мне пощечину, и порез под глазом снова начинает кровоточить. Я прикрываю голову негнущимися руками и проталкиваюсь сквозь толпу вслед за Ульфом. Я слышу его плач, но звук удаляется. Моего брата уносят. Я кричу, зову его, а индейские дети запрокидывают головы и начинают выть. Я понимаю, что они передразнивают меня, ведь его имя напоминает волчий вой.