А потом пришел Петр, по недоразумению прозванный Великим. Он и сам по себе мог произвести неизгладимое впечатление — при всей простоте тогдашних нравов не было принято у европейских потентатов хвататься за триста дел сразу, спьяну плясать на столе и самолично рубить бунтовщикам головы. Но особенно настораживали исступленные усилия царя по созданию военной промышленности, армии, флота. А уж когда рухнула Швеция — военный гегемон Северной Европы…
За следующий век русская армия протоптала себе дорожку на Запад, а потом вышла и на подступы к Востоку, вызывая каждым телодвижением в Средней Азии истерики в Лондоне и подозрения, что русский медведь собирается спереть индийский бриллиант у английского льва. И никого не волновало, что английский лев и сам этот бриллиант спер…
Вот примерно такой исторический экскурс я и выдал Красину.
— А еще дело в том, что европейцы сами себя воспринимают пупом мира, а все остальные окружающие их культуры — дикарями. Отсюда вытекает моральное обоснование экспансии и установления господства белого человека — кругом ведь дикари, сами распорядиться не могут, придется нам, бедненьким, колонии завоевывать… — судя по всему, мои слова попали на правильную почву. Видимо, Леонид и сам об этом думал. — И началось это с провозглашения себя Христианским миром, из которого на всякий случай выкинули все некатолические деноминации. И вот уже тысячу лет Европа живет в этом ощущении себя центром вселенной и единственным светочем цивилизации.
— То есть мы дважды изгои — и как православные, и как не-европейцы?
— Да. Ну вот к примеру, Никитич, возьмем негра или китайца — белый человек сразу видит, что это совсем другие люди, реагировать и действовать они будут по-другому. А с нами у европейцев беда — выглядим-то мы точно так же, как шведы или там итальянцы, а вот культура и цивилизация у нас иная, а значит, и реакции и поведение тоже другие и предугадать их не получается, оттого и такая оторопь у них, а из нее и нелюбовь.
— То есть они, фигурально выражаясь, воспринимают нас как человека, нарушающего в обществе все правила?
— Где-то так, не все правила, но многие. Мы для них что-то вроде белых арапов.
— Даже если мы свалим самодержавие? — уточнил Леонид, пристукнув для убедительности тростью.
Господи, да какая, к черту, разница? Мы — не-Европа и наше горе в том, что трудами Петра элита с ее европейской образованностью оторвалась от народа. Вплоть до того, что великий русский поэт до пяти лет русского языка не знал.
— Мы всегда будем чужими, — свел я свои мысли к этой краткой формуле. — Кстати, вы читали книгу Хью Чемберлена “Основы XIX века”?