Все это мне рассказал Ганцзалин, который благодаря важной должности смотрителя-истопника был посвящен в самые разные тайны. В светлом будущем, наверное, выражение «важная должность истопника» кому-то покажется не слишком удачной шуткой. Однако должность эта на самом деле была очень важной, особенно в холодное время года. Именно от Ганцзалина зависело, околевать ли жильцам от холода или нежиться в блаженном тепле.
Я поднялся по лестнице и позвонил в квартиру условленным сигналом. Манюшка, не спрашивая, отперла дверь. Она как будто чего-то ждала, но, увидев меня, как-то сникла и теперь смотрела почти с тоской.
– Вам что? Вам кого? – спросила она. – Зои Денисовны нет, все закрыто.
– Мне нужно поговорить лично с вами… – начал было я.
Услышав это, Манюшка мгновенно захлопнула дверь. Точнее, попыталась ее захлопнуть. Зная проворство юных девиц, я предусмотрительно поставил на порог ботинок. Тем не менее некоторое время она всем телом неистово давила на дверь, пытаясь сломать мою ногу или хотя бы вытеснить ее обратно.
Все это время я увещевал ее, уговаривая все-таки откликнуться на мое предложение о разговоре, но она только сильнее наваливалась на мой злосчастный ботинок. В конце концов, мне это надоело, и я слегка толкнул дверь внутрь. Однако немного не рассчитал сил – Манюшка отлетела в глубину прихожей стремительно, как артиллерийский снаряд. Впрочем, поскольку толчок был несильный, серьезных разрушений снаряд этот все-таки не произвел, да и сам пострадал не особенно.
Когда я вошел внутрь, Манюшка уже поднялась на ноги. В глазах ее плескался ужас.
– Не трогайте меня… не трогайте, – бормотала она. – У меня ничего нет… уходите.
– Успокойтесь, – мягко сказал я, прикрывая дверь, – ничего плохого я вам не сделаю. Вы же знаете, я друг Зои Денисовны, я хочу ей помочь.
Лицо ее перекосилось какой-то жалкой гримасой.
– Чем же ей поможешь, ничем ей не поможешь…
Она вдруг заплакала, сердито размазывая слезы по щекам.
– Все было так хорошо, так хорошо, а потом вот это – и все кончилось. Что мне теперь делать, на что жить – ничего не знаю!
Я сказал, что и об этом тоже я пришел с ней поговорить. Она утерла слезы и посмотрела на меня с неожиданным кокетством. Боже мой, минуту назад она была готова раздавить меня живьем, а теперь строит глазки. Я даже порадовался, что мой Ганцзалин не способен влюбляться по-настоящему: с такой девушкой жизнь его превратилась бы в настоящий ад.
Мы прошли в гостиную, Манюшка даже принесла чаю и каких-то печений.
– Вы сами-то верите, что Зоя Денисовна или граф могли убить Гуся? – спросил я ее, отпивая глоток из фарфоровой чашки и на миг погружаясь в старый, дореволюционный еще уют. Впрочем, чай оказался не бог весть каким, ну, да я ведь и не чаевничать сюда пришел.