Но Саша почему-то не могла голосить.
Бородатый стукнул себя кулаком в грудь.
— Пойми ты, человек! Во как, — он провел ладонью по шее, — конь нужен. Не для забавы берем.
Между тем молодой решительно стал распрягать. Увидев, что они намерены забрать только лошадь, Лялькевич успокоился, но притворно запричитал:
— Ой, люди, ратуйте! Грабят! Саша, родная, пропадем! На чем бочки возить будем? Дети с голоду помрут! Не дам! Мертвым лягу, — схватился он за уздечку.
— Мертвым не ляжешь, а по спине схлопочешь, — спокойно ответил тот, что распрягал. — Отойди!
— Хомут хоть отдайте! Чужой! — кричал Лялькевич.
— Отдай ты ему хомут, этой бабе! Женщина молчит, а он скулит, как собака. Тошно слушать. Может, сам ногу искалечил, чтобы на фронт не идти.
Младший снял и швырнул ему под ноги хомут.
— На! Не хомут, а черт знает что! Пуд весит. Коня мог загубить. Хозяин!..
С конем в поводу они торопливо пошли по лесной дороге и скрылись за деревьями. Комиссар долго глядел им вслед. Тихо засмеявшись, с восхищением проговорил:
— Наши, черти! А сказать нельзя. Вот ведь нелепое положение. На что им конь понадобился?
— Может, товарищ раненый где-нибудь лежит.
— Да… Возможно. Могло случиться, что своего коня загнали. В партизанском деле всяко бывает. Вот какие парадоксы случаются. Свой у своего забрал — и молчи. Ах, черти! «Мертвым, — говорит, — не ляжешь, а по спине схлопочешь…» Гуманисты! Что ж, Александра Федоровна, придется нам и за лошадку поработать. Дотащим до поселка, а там, может, добрая душа смилуется — даст коня.
Саша взялась за одну оглоблю, он — за другую. Сани сдвинулись без труда, но уже метров через сто Саша поняла, что это мучительно тяжело, особенно для комиссара с его самодельным протезом. Дорога была неровная, скользкая, с ухабами, сани кидало из стороны в сторону. Она увидела, как на лбу у Лялькевича выступили крупные капли пота, и знала, что это не от натуги, а от боли.
— Вам трудно, Владимир Иванович? — спросила она.
— Нет, ничего.
— Давайте подождем. Может, кто нагонит.
— Нет, не будем ждать. К черту! А то, чего доброго, и сани еще отберут. А в санях у нас ценный клад.
Мимо прошла машина с немцами. Солдаты показывали на них пальцами и весело хохотали.
Лялькевич, тяжело дыша, остановился.
— Это страшно.
— Что?
— Солдаты, которые смеются над тем, как женщина и инвалид тащат сани. Самое страшное, что они не понимают своей трагедии. Такой армии не победить. Победить может армия, солдаты которой не смеялись бы, проезжая мимо, а помогли. К счастью для человечества, есть такие солдаты. Наши солдаты! Не смеяться вам надо, а плакать! Плакать, безмозглые бараны! — погрозил он кулаком вслед машине и двинулся вперед быстрее прежнего.