Я тихо включил радио и… остолбенел. Война! Я растерялся, не зная, что должен делать, как дневальный, боец, человек, наконец, как гражданин своей Родины. Кажется, я со стоном произнес:
— Саша! — Мне стало так больно, словно я в тот миг навсегда потерял ее.
Лейтенант открыл глаза, взглянул на меня и… повернулся на другой бок. Наверно, ему показалось, будто он что-то видит во сне. Тогда я крикнул:
— Товарищ лейтенант! Война!..
Он, вскочив как по тревоге, начал стремительно одеваться. Мгновенно натянув брюки и сапоги, он вдруг застыл, всунув руку в рукав гимнастерки. У него странно побледнела и затряслась нижняя губа, когда он услышал заключительные слова выступления. Впервые я увидел растерянным и испуганным того, кого мы с уважением называли «Наполеоном».
— Что делать, товарищ лейтенант?
— Что делать? — Он опустил гимнастерку и обессиленно сел на кровать. — Что делать?
Он, как и я, не знал, что делать в этот страшный миг, и очень долго — может, целую минуту — сидел неподвижно с окаменевшим лицом. Потом спохватился, вспомнил свои обязанности и крикнул:
— Тревога!
— Тревога! Тре-во-о-га! — не своим голосом подхватил я, выскочив из землянки.
Виктор, выбежавший первым из землянки, раздраженно бросил:
— С ума вы сошли с Наполеоном! Какая тревога в такой дождь? Три дня орудия потом будешь чистить!
Я не успел ему ответить: надо было как можно быстрее сбросить чехол с орудия.
— Второе готово! Первое готово! Прибор готов! — как всегда, весело докладывали командиры, довольные ловкостью своих расчетов.
Комбат стоял посредине огневой позиции в одной гимнастерке и смотрел на запад, в пелену дождя, словно ожидая чего-то страшного, потом крикнул:
— Запросите звукоуловители!
Гула моторов не было слышно. Шумел дождь. Я сказал своим товарищам по расчету:
— Война, ребята!
Поверили не сразу.
На митинге Сидоренко, заикаясь больше, чем обычно, сообщил, что в четыре часа утра фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Меня больше всего поразило, что уже восемь часов идет война, а мы ничего не знаем, боевая батарея спокойно, по-мирному отдыхает. Почему? Мы же знали, что в Норвегии немцы, а это ведь так недалеко! Видимо, это встревожило не только меня, но и многих курсантов. Мысли наши высказал непосредственный Сеня Песоцкий. Когда политрук закончил свою речь, он спросил:
— Товарищ младший политрук, чем объяснить, что мы так поздно поднялись по боевой тревоге? В век радио…
Сидоренко смутился, он не знал, что ответить, и, взглянув на командира батареи, приказал:
— Т-т-то-оваршц П-песоцкий, д-держите я-язык з-за зубами.