– Сколько стоит? – спросила миссис Остен.
– Двадцать фунтов, – ответил продавец с торжествующей улыбкой.
Маменька взялась за ридикюль.
– Мы покупаем.
– Мама, нет, – сказала Джейн.
Двадцати фунтов Остенам хватило бы, чтобы оплатить квартиру на шесть месяцев вперед. У матери не могло быть такой суммы. И все же она достала банкноту из ридикюля.
– Откуда у вас такие деньги? – спросила Джейн и только теперь заметила перемену: на маменькиной груди не было всегдашнего золотого украшения. – Мама, а где же медальон баронессы?
Белая кожа, привыкшая к тяжести драгоценного металла, теперь казалась трогательно беззащитной. Видеть мать без цепочки с семейной реликвией было для Джейн так же странно, как если бы она стояла перед ней голая. Миссис Остен дотронулась до ничем не отягощенной шеи, но тут же убрала ладонь.
– Раз мою дочь пригласили в Насосную залу, она отправится туда в подобающем виде.
Джейн, охнув, покачала головой:
– Мама…
– Послушай меня. Это упростит дело. Особенно для твоего отца. Так все будут видеть, что мы не нищие. – При этих словах она подняла подбородок.
– Мама, вы же так любили бабушкин медальон!
Миссис Остен слегка поморщилась:
– Я сама виновата, Джейн. Позволяла тебе сидеть с отцом и читать, вместо того чтобы возить тебя на балы и вечера. Ты ведь даже чай заваривать не научилась.
– Я умею заваривать чай.
– Ты делаешь это очень дурно. У тебя получается отвар со вкусом олова. Будь я с тобою построже, ты приучилась бы подавать себя в выгодном свете и была бы давно замужем. А я позволила тебе одичать. Так дай я хотя бы куплю для тебя платье.
Джейн подумала о той радости, которую доставляло ей ее одичание. Потом опять поглядела на голую маменькину шею и покачала головой. Мать и дочь никогда не понимали друг друга.
– Хорошо, мама.
Миссис Остен улыбнулась, но в следующую же секунду снова нахмурилась. Жестом велев Джейн идти переодеваться, она протянула банкноту продавцу. Он, осклабившись, схватил деньги и только потом взял у покупательницы товар, чтобы его завернуть.
Так Джейн стала обладательницей белого платья – прекраснейшей из всех вещей, которыми она когда-либо владела.
Приближаясь к Сидни-Хаусу, маменька с дочерью издалека заметили у подъезда эффектную фигуру тридцатилетнего мужчины с волосами цвета подсолнечника, перехваченными черной лентой. Удивленно ахнув, Джейн крикнула брату:
– Здравствуй, Генри!
– Здравствуй, Джейн! – ответил он с улыбкой.
На его руке покоилась рука жены Элизы.
– Bonjour, Джейн, – проговорила она.
– Я думала, вы пробудете у Досонов до четверга, – сказала Джейн.