У борта стоит Иерок. Старый охотник покуривает трубку, ветер вырывает из нее искры. Иерок задумчиво смотрит в море. Там, далеко-далеко, виден фонтан кита.
— Умилек! Если бы у эскимосов был вельбот с мотором, они бы всегда добывали мясо. С мотором легко догнать и убить самого большого кита.
Мотор… Сейчас не до него — снабдить бы переселенцев самым необходимым. Грустно было смотреть на их имущество, когда они грузили его на пароход. Грязные истертые шкуры, ржавое оружие. Бедняки. У Етуи нет ружья. Кивъяна без яранги. На всех один вельбот, одна байдара, полсотни патронов да полторы упряжки собак.
— Пока поживем без мотора, Иерок. Но через несколько лет у эскимосов будет мотор. Обязательно будет. И мы поохотимся с тобой.
Иерок выбивает остатки табака из трубки. Табак с пеплом летит в холодные волны.
— Нунивагым палигвига, — говорит Иерок и ежится на ветру. — Так эскимосы называют этот месяц. Месяц сбора съедобного корня нунивака. А потом будет палигвик, месяц увядания. Зима скоро, умилек, придут метели.
Иерок сплевывает за борт и уходит с палубы.
Ушаков снова идет по пароходу. Собаки, гремят цепями, заглядывают ему в глаза. Ушакову очень нравятся эти собаки — умные и трудолюбивые лайки.
— Нунивагым палигвига, — Георгий Алексеевич с трудом выговаривает эскимосское название августа. Ему нужно быстро выучиться языку эскимосов.
Через полчаса Ушаков сидит в своей каюте, в гостях у него врач Савенко и Павлов. Вместе с Савенко он забрасывает Павлова вопросами о жизни эскимосов.
— Поживете немного с ними и сами все увидите. Потерпите.
— Я уже теперь должен многое понять, — серьезно говорит Ушаков. — Ивась, это просто необходимо.
— Хорошо, — сдается Павлов, — Я постараюсь. Расскажу, что знаю.
— Хотя бы такое… Для начала, пусть мелочь… — Ушаков откидывается на лавке. — На берегу я заходил в яранги. Видел, кипятят воду для чая. Но стоило воде закипеть, в нее бросали камень. Зачем?
— Эскимосы обычно не дают воде закипать. А если она вскипела — считается, хозяйка, недоглядела, — в котел бросают кусок снега или холодный камень. Вот и все!
— Ясно про чай. Теперь…
— О медицине эскимосской не забудьте, — перебивает Савенко. — Я бы даже просил начать с нее. Согласитесь, Георгий Алексеевич, это очень важно.
— У-ух, — Павлов расстегивает ворот рубашки, — Давайте о медицине. Доктор, я вижу, сгорает от нетерпения; Я от этой эскимосской медицины здорово пострадал. Инкали, теща моя, так лечила, что меня отстранили от работы в школе.
— Ничего не понимаю, — пробормотал Савенко и снял очки. Похлопал светлыми ресницами, водрузил очки на нос. — Какое отношение имеет ваша уважаемая теща к школе?