На самом деле, по словам Эллиотта, речь Хатчиссона была нацелена на то, что Блейк выдал не всех агентов, которых мог бы выдать, и что некоторых он даже сознательно «прикрывал». Но так как он говорил за закрытыми дверьми, от общественности это осталось скрытым. В конце дня лорд-судья Паркер объявил свой приговор:
«Я выслушал все, что было сказано в Вашу защиту призванной для этого компетентной стороной, и мне совершенно ясно, что Вам мешает то, что многие смягчающие обстоятельства не могут быть обнародованы.
Но я не хочу скрывать, что я принял к сведению тот факт, что Вашим мотивом был не поиск выгоды, а душевный поворот, приведший к настоящей вере в коммунистическую систему. Каждый человек имеет право на свои личные убеждения, но в Вашем случае отягчающим обстоятельством является то, что Вы не ушли с Вашей службы. Вы остались в ведомстве, на посту, требовавшем доверия, чтобы предавать Вашу родину. Сейчас Вам тридцать девять лет, и Вы должны осознавать тяжесть совершенного Вами преступления, в котором Вы признали себя виновным.
Во многих других странах Ваши действия, несомненно, были бы наказаны смертной казнью. Но по нашему закону у меня нет иной возможности, кроме как приговорить Вас к тюремному заключению, и ввиду Ваших предательских действий, длившихся такой долгий срок, этот приговор должен быть очень суров.
За единственное подобное преступление максимальное наказание составляет четырнадцать лет тюрьмы. Потому суд не может приговорить Вас к пожизненному заключению, даже если бы он этого и хотел.
Но есть пять пунктов обвинения, по которым Вы признали себя виновным. Каждый касается отдельного периода Вашей жизни, когда Вы предавали Вашу родину.
Суд приговаривает Вас по каждому из пяти пунктов обвинения к четырнадцати годам лишения свободы. Наказания по пунктам один, два и три объединяются в один срок, наказания по пунктам четыре и пять прибавляются к нему, так что общий срок наказания составляет в результате сорок два года тюрьмы».
Даже сегодня момент вынесения приговора стоит перед глазами Блейка:
«В зале суда воцарилась тишина. У меня перехватило дыхание. Приговор мне показался совершенно невероятным. На своем лице я почувствовал улыбку непонимания. Я рассчитывал на двенадцать или четырнадцать лет и, конечно, очень этого боялся. Но срок в 42 года не только превосходил мои ожидания, но и мое воображение. Такой срок не имел для меня настоящего значения. Судья мог бы приговорить меня и к двум тысячам лет, так абсурдно мне это все представлялось».
Лондонский репортер на процессе Чэпмен Пинчер несколько лет спустя беседовал о деле Блейка с государственным прокурором сэром Реджинальдом Мэннингхэмом-Буллом.