Ждут жангады зрелые мужчины, списанные на берег из-за испорченного зрения. Ждут, когда им найдется какое-нибудь дело. Вот так и Мане скоро будет целый день стоять на берегу, пока не вернутся жангады, а потом суетиться на подхвате, надеясь получить одну-две рыбины. Люди дали бы и больше, да нельзя: слишком много нахлебников. В колонии все начинается и кончается рыбой. За нее получают одежду, керосин, фасоль и батарейки для приемника. Даже овцы, не говоря уж о собаках, свиньях и курах, кормятся рыбой. На песке животные могут найти только обломки листьев кокосовых пальм, жесткие и, видно, несъедобные.
Фасоль и рис сварились и стыли на ветру. Как ни растягивала Алаиде домашние заботы, настало время и ей выйти к тем, кто сидел на поднятых из воды жангадах. Смывшие соль, поевшие и совершенно сонные, рыбаки не соблазнились сладким покачиванием гамака. Они не могли помочь Мораесу и Мане, но должны были поддержать их жен. Где-то в самой глубине души Алаиде, наверное, давно приготовилась к худшему. Ей были знакомы и трудные шаги от хижины вниз к воде, и серьезные лица соседей, и эти разговоры, в которых запрещались мрачные предположения.
— Может быть, подошла большая стая бадежо?
— Ветер сегодня силен. Если перевернулись, вдвоем не сразу поставишь жангаду мачтой кверху.
— Ас мокрым парусом легко перевернуться снова.
— Перевернуться — пустяки, с кем не бывало.
— С каждым случалось, — собеседники одобрительно закачали сонными головами, — и все живы-здоровы.
Алаиде знала, что переворачиваться случалось и Мане. Но стоило ей представить, как муж и сын в бурном море цепляются за мокрое дерево, и боль в сердце стала невыносимой. Она взяла младшую дочь на руки. Соседки поддерживали ее. Дети постарше окружили мать. Все смотрели на море.
Солнце еще не село, но тени от хижин вытянулись до самой воды. Потемнели провалы между волнами, ярче засветились гребни. Горизонт был чист, и треугольник паруса увидели сразу все, у кого были в порядке глаза.
— Вот они! — вопили дети. Взрослые молча предавались несказанной радости. Когда стала видна знакомая заплата на парусе, Алаиде пошла наверх — разогревать рис и фасоль.
Алаиде стояла над котлом и плакала. Поверх загородки она видела, как приближается жангада, как ее вытаскивают на берег и отвязывают большую акулу. Мане перецеловал дочерей и пошел к жене. Шико уже был дома и рассказывал матери о долгой борьбе с акулой: касан ходил кругами, забрал леску со всех катушек, боялись, что не справятся с ним до ночи.
— Прости, — сказал Мане, — жалко было резать леску. Сегодня за целый день ничего больше не поймали.