Она замолчала. Нет, она не плакала, слезы не лились из ее глаз – слишком давно все произошло, успело перекипеть. Но лучше бы уж плакала.
– И вы расстались, – констатировал я.
– Разумеется. И так до самого конца не разговаривали. Ни разу. – Она горько вздохнула. – Я же ударилась в гонки, Хуан. Спасалась в них от безысходности. Я чудила, играла со смертью, и вскоре прослыла "Сумасшедшей идальгой". "Идальго" – прозвище Адальберто среди своих, – пояснила она, – я же его дополнила.
– Но смерть пощадила меня, – отстраненно заметила она. – И на работе, в корпусе, и здесь. Вместо этого пришел ненужный в общем достаток.
Да, Хуан. Отвечаю на твой незаданный вопрос. И этот дом, и все, что внутри, включая машины – все благодаря им. Я стала четырехкратной победительницей "Las carreras", главного неофициального чемпионата экстремалов со всего мира, и кроме них много где постояла на пьедестале. Неофициальные чемпионаты более опасны, менее известны за пределами круга знающих, но зато крутятся там куда большие деньги. Ты же не думаешь, что офицер корпуса, пусть и старший, способен купить на свое жалование гоночную "Эсперансу"?
Нет, я так не думал изначально. ТАКУЮ машину можно только выиграть.
– Обидно то, что я не могу ударить в грудь и закричать: "Я не знала!". Знала, все знала. К чему это приведет. Мне не стоило устраивать шоу на трассе, нужно было тихонько пропустить его и лететь второй, отсекая остальных. Но мне хотелось лишний раз доказать, что я сильная. Доказать самой себе, Хуан. Потому, что за день до этого десять девчонок стреляли и убивали по моей команде, рисковали жизнью. Я отпускала их в бой и несла за них ответственность; от меня зависело, сколько человек сегодня умрет, и кто это окажется. Там я была богом, решающим всё. Здесь же видела всего лишь трассу, детскую игрушку, и не желала понимать, что игрушки – это тоже серьезно. Понимаешь меня?
Еще не понимал, но уже начал. Она загрузила меня, и пищи для размышлений мне хватит надолго.
– В тот день мы как раз и обсуждали это, спорили. Я доказывала свою правду, он – свою. И когда я поняла, что мои аргументы не слышат, потому, что не хотят слушать, мне стало обидно. И я выместила злость, как могла.
Она подошла и положила руку на плечо:
– Так что, Хуан, ты зря напрягаешься. Одиночество – не причина, это следствие. Следствие того, что мы сильные. Все мы. Некоторые, вроде Мишель, находят половину под стать себе, как ее Диего. Мужик хороший, командиром крейсера абы кто не становится, но дома он… – Она показала жест, именуемый "так-сяк". – Остальные же обречены. Они не могут быть слабыми, так их воспитали; тигр или лев никогда не станут прогибаться под зебру. Только под другого тигра или льва. Такие, как я, подстраиваются, мимикрируют, пытаются делать вид, что они слабые, но это всего лишь вид, иллюзия. Однажды происходит срыв, правда вылезает наружу, и заканчивается все так, что лучше бы уж ничего не начиналось.