Потом новенькая трехтонка отвезла их к переправе, где у большого блиндажа, напоминающего силосный бурт, Виктор нос к носу столкнулся с Дороховым.
— О, Саблин, так это ты был, — удивился командир, — а я почему-то думал, что Шишкин таранил. Что с головой? — правая рука у комполка тоже была перебинтована.
— Пуля прямо в коллиматор попала. Хорошо, что я уже не стрелял.
— Черт, — командир поежился, — Глаз видит? Отлично! Хороший бой провели, хороший. Неплохо немцев потрепали и пехота довольна, — он улыбнулся и заговорщицки зашептал Виктору. — Я ведь буквально на голову армейскому командарму приземлился. Он как раз на переправе был, наш бой наблюдал. Очень доволен был, что "хейнкелей" разогнали. Только меня к командарму привели – с неба "мессершмитт" падает. Через пару минут, ты бомбера протаранил. Тут такое ликование началось, ты не представляешь, — и, вспомнив, что общается с подчиненным, Дорохов посуровел и спросил, — "Як" твой как? Целый?
— В решето самолет. Весь в дырах, живого места нет.
— Черт. Совсем мало в полку машин осталось, — комполка о чем-то задумался и замолчал.
Виктор хотел расспросить командира про то, как его сбили, но было почему-то неудобно. Сам же Дорохов рассказывать это по понятным причинам тоже не хотел. Так они и стояли молча у обочины степной дороги. Мимо проносились пыльные грузовики, телеги, фургоны и шли люди. Жиденьким потоком шла отступающая армия, в изношенных, выгоревших на солнце и просоленных пóтом гимнастерках. За армией тянулись уходящие вслед гражданские. Пыльные, испуганные, навьюченные нехитрым домашним скарбом. Пылили эвакуируемые колхозные стада. Над дорогой поднималось облако пыли, рев непоеной скотины заглушал скрип телег и гул автомобильных моторов.
Потом они обедали в этом самом блиндаже, в компании капитана и его командира – низенького подполковника, с застарелыми ожогами на лице. Ели вкуснейший борщ из говядины и свежей капусты, пили спирт. Потом он впервые в жизни закурил. Папиросы прыгали в трясущихся с сорванными, окровавленными ногтями пальцах, а Виктор взахлеб рассказывал капитану, что он не хотел таранить, а во всем виноват проклятый коллиматор. Что одноглазому летать нельзя – убьешься, а Танька – сучка. Капитан понимающе кивал и соглашался, добродушно улыбаясь. Он много повидал, этот капитан, воюя от самой границы, и потому понимал переживания трясущегося от пережитого стресса летчика-старшины
После за Дороховым прилетел полковой У-2, управляемый Жуковым и командир улетел, велев Виктору дожидаться второго рейса или ждать машину с техниками. У Виктора мелькнула запоздалая мысль, что командир мог бы и потесниться в кабине и они улетели бы вдвоем. Но мысль была сильно запоздалая – самолет уже бежал по земле, разгоняясь. Видимо ни Дорохову ни Жукову такая мысль в голову не пришла и поэтому Виктор остался на правом, оставляемом нашими войсками берегу Дона.