Крепостной Петербург пушкинского времени (Яцевич) - страница 8

Известный архитектор Монферран, в своем труде, посвященном истории сооружения Александровской колонны, дал следующую характеристику русских крестьян, с которыми ему пришлось сталкиваться на строительных работах. — «Двадцать лет, посвященных мною постройке Исаакиевского собора, позволили мне высоко оценить трудолюбие этих людей, которые ежегодно приходят на работы в Петербург. Я отметил у них те большие достоинства, которые трудно встретить в какой-либо другой среде… Русские рабочие честны, мужественны и терпеливы. Одаренные недюжинным умом, они являются прекрасными исполнителями. Каждая губерния поставляет своих специалистов: Ярославская — каменщиков, Костромская — плотников; гранильщики и мраморщики приходят из Олонца… Уже с зимы их нанимают подрядчики и они появляются в Петербурге к Пасхе, когда начинаются строительные работы. Русские рабочие велики ростом и сильны, отличаются добротой и простодушием, которые очень располагают к ним. Проживая здесь без своих семей, они селятся группами в 15–20 человек, причем каждый ежемесячно вносит на свое содержание определенную сумму. Каждая группа имеет свою стряпуху и двух работников, занимающихся топкой печей, доставкой воды и провизии. Они выбирают между собою доверенное лицо — голову, на обязанности которого лежит ведение счетов». По словам А. Башуцкого, также оставившего описание жизни крестьян в столице, они жили большею частью целыми артелями, внося в «общий котел», на еду, каждый по 8-12 руб. Один из членов артели освобождался поэтому от работы, занимаясь всецело хлопотами о столе, закупкой припасов и т. д. Пища их отличается скудостью и однообразием, — замечает автор. — Такая артель снимает обычно под жилье подвалы домов, погреба или сараи; некоторые устраиваются в пригородных деревнях, откуда на рассвете отправляются в город на работу. Сезонные рабочие, приходящие в Петербург на баржах и лодках, живут все лето в сторожках. Строительные рабочие обычно устраиваются на месте своих работ, занимая подвалы строящихся домов. Надзор за рабочими на крупных постройках возлагался обыкновенно на мастеров и десятников. Каждому из них поручалось наблюдение за 25 рабочими. Начальствующим лицом являлся «смотритель», какой-либо отставной поручик, оставивший службу «по домашним обстоятельствам», то есть выгнанный за пьянство, воровство и дебоши. Эти бессмысленно жестокие «надсмотрители», бесконтрольно управлявшие рабочими с помощью кулаков, являлись лишь помехой для дела. Поэтому с 20-х годов в Петербурге их стали заменять немцами из прибалтийских провинций. Газетные публикации того времени изобилуют спросом и предложением услуг остзейцев, отличавшихся большой исполнительностью. «Нужен молодой человек из немцев, — печаталось в 1832 г. в «СПБ. Ведомостях», — предпочтительно недавно приобщавшийся святых тайн… для принятия на себя присмотра за рабочими..». О требованиях нанимателя можно судить по договору, заключенному с 2000 рабочих, привлеченных к сооружению Казанского собора. По условию, «на работу выходят обыкновенно при восходе солнца и по полуночи, в 11 час., для обеда и отдохновения с работы бить в колокол, а пополудни в час бить в колокол на работу и отшабашивать при захождении солнца также по знаку колокола». Майский день в Петербурге равен 17 1/2 час.; за вычетом двух часов обеденного перерыва, рабочее время в этом месяце исчислялось, таким образом, примерно в 15 1/2 час., в среднем же, в течение летнего периода, рабочий день достигал 13 1/2 -14 час. — Подобные условия были вполне обычными для того времени. Даже у «Креза-Младшего» — Шереметева, при постройке его «домашнего» театра в Останкине, крепостные выходили на работу в четвертом часу утра; на обед и отдых давалось им «только полтора часа и продолжали работу до половины девятого». Единственным праздничным днем был первый день Рождества; «а посторонних, — доносил управляющий, — к тому принудить неможно». Но несмотря на необычайно тяжелые условия работы той эпохи, в Петербург на заработки стекались тысячи голодных людей в поисках хотя бы скудного заработка. Огромное предложение труда неизбежно порождало конкуренцию, совершенно обесценивавшую труд. Даже официальный историк Петербурга 1830-х годов И. Пушкарев, говоря о крестьянах, вынужден был признать, что «изнуренные дальним путем, они являются сюда нередко в болезненном виде и, что всего хуже, не вдруг могут иногда находить себе работу, отчего крайне нуждаются в пропитании». Приток рабочих в Петербург начинался обычно с апреля месяца и усиливался около «Николина дня», то есть 9 мая. Период наибольшего скопления рабочих в Петербурге, с апреля по июль, согласно указаниям официальной статистики, совпадал с максимальным процентом смертности. Немецкий врач А. Буддеус, описавший Петербург того времени в изданной им в Штуттгарте специальной работе, сообщает, что весной и осенью, среди прибывавших на заработки крестьян начинались, на почве недоедания, нищеты и сурового климата, массовые заболевания нервной лихорадкой и тифом. Особенно тяжело приходилось людям, работавшим на открытом воздухе или в предприятиях, вредных для здоровья. Занимавшиеся вывозкой мусора и нечистот обычно болели скорбутом. Не удивительно, что крестьяне, побывавшие в Петербурге на «заработках», возвращались на родину больными и немощными. Эти десятки тысяч утерявших трудоспособность людей обычно умирали по своим деревням, снижая, таким образом, фактический процент смертности в столице. Несмотря на это, цифры официальной статистики красноречиво свидетельствуют, что в 1831 г. при общем населении города в 448 221 чел., в Петербурге умерло 20 868, а родилось 6 511 чел. Таким образом, смертность свыше чем в три раза превышала рождаемость! Между тем население столицы неуклонно росло. Объяснялось это тем, что на смену десяткам тысяч умерших в Петербург прибывали сотни тысяч других. Однако никто не смел громко говорить о лишениях, на которые были обречены петербургские «рабочие люди». При посещении Николаем I одного госпиталя, царь, остановившись у постели тифозного больного, спросил врача, что послужило причиной заболевания? — «Голод, ваше величество», — ответил врач. На следующий день он был уволен со службы. Наконец, когда тяжелые заболевания среди рабочих, заполнявших городские больницы, приняли массовый характер, правительство образовало особую комиссию по изысканию средств для улучшения быта «рабочих людей». Председатель комиссии гр. П. Ф. Буксгевден, посетив помещения рабочих, отметил в своем докладе, что «все вообще чернорабочие и во многих заводах мастеровые помещаются весьма тесно в душных подвалах или в квартирах сырых и холодных и неопрятных, спят где попало: ткачи на станках, пирожники, калашники и пряничники на столах, где катают тесто». Что касается временных помещений для рабочих, то «квартиры сии чрезвычайно неопрятны, сыры и так тесны, что в одной комнате найдено до 50 человек разного пола и возраста, что неизбежно разрушает физические и моральные силы». К. Веселовский, поместивший в 1848 г. в «Отечественных Записках» статью «Статистическое исследование о недвижимых имуществах в Петербурге», дал очень яркое описание жизни рабочего люда того времени. Обычно рабочие снимали помещения целой артелью какой-либо одной специальности — каменщиков, плотников или штукатуров. Вот описание такого общежития, находившегося в центре города на Сенной пл. «Большая, довольно светлая комната сажени в четыре длины и столько же ширины, в углу огромная русская печь, из которой несется запах варящейся пищи;. вокруг стен и среди комнаты широкие полати или нары, на которых там и сям лежат отдыхающие рабочие, женщины и дети разного возраста; под потолком над срединой комнаты и по углам протягиваются веревки, на которых развешаны разные тряпки, белье, верхняя одежда… Некоторые из них живут здесь круглый год, другие несколько месяцев летом, третьи приходят только на несколько дней, часто даже только на один ночлег. Кто же эти жильцы? Шесть пар пильщиков, две пары каменщиков, пяток плотников, отставной служивый с женой, торговец с Сенной площади… в этой комнате жильцов 40 человек, мужчин и женщин, взрослых и детей. Все они местятся ночью на нарах, кто на тюфяке, кто на голых досках, с разостланным тулупом вместо постели и с армяком под изголовьем. В этой же комнате варится пища, стоит ушат с помоями, сушится мокрое белье и мокрая одежда, особенно когда в дождливое время работники сходятся вымоченные и загрязненные и развешивают по стенам свою одежду. Плата за такое помещение различна: работники без харчей платят по 43 коп. сер. в месяц с человека, а торговцы на Сенной по 60 коп. Эта разница основана на том, что первые, с работы, на которой бывают, ввечеру приносят хозяйке «шабашик», то есть какой-нибудь чурбан, обрубок дерева или поленце для печи. Как те, так и другие, пользуются правом приставить свой горшок с пищей в общую печь, истапливание которой лежит на обязанности хозяйки. Останавливающиеся там на один день или два дня, платят в соразмерности несколько более, а за один ночлег плата около 5 коп. сер. А. Э. Эвальд, в своих воспоминаниях, передает весьма характерный для того времени эпизод, ярко рисующий условия работ эпохи. При переделке, по повелению Николая I, правого флигеля гатчинского дворца, все строительные работы было приказано закончить к осени, до переезда двора в Гатчину, Усердный дворцовый архитектор, для ускорения просушки сырой штукатурки здания, приказал рабочим ночевать в дворцовых комнатах, «дабы они своим дыханием ускорили осушку стен». «Не известно, — замечает Эвальд, помогло ли это средство осушке, но что среди рабочих появилась масса заболеваний, это было верно». Столь излюбленные Николаем I перестройки дворцов и сооружение новых парков требовали огромного числа рабочих рук. Тот же А. Э. Эвальд подробно описывает историю переустройства гатчинского «зверинца» в парке. Николай приказал привести парк в порядок и осушить. Сквозь болота стали прокладывать широкие канавы, из выкапываемой земли и торфа укладывались целые островки, вокруг которых забивали сваи, переплетаемые тростником для защиты от обвала. За отсутствием машин землю рыли лопатами. По отзывам свидетелей это была «египетская работа». Рабочие, вынимая землю и переплетая сваи, стояли целыми часами по колено, а то и по пояс, в воде. «Работы, с которыми очень спешили, — пишет Эвальд, — производились всю осень, не разбирая никакой погоды, до самых заморозков. Понятно, что при таких условиях между рабочими развились всевозможные простудные заболевания, часто со смертельным исходом, и они гибли целыми сотнями, переполняя все гатчинские больницы. Но в больницы попадала только малая часть счастливцев; наибольшую же массу рассылали просто по окрестным деревням, где и предоставляли умирать, как кому угодно». Между тем этот каторжный труд, постоянно грозивший даже жизни, оплачивался жалкими грошами, а нередко и вовсе не оплачивался нанимателем. Тщетно стучались рабочие в двери суда и управы благочиния. На их самые справедливые жалобы никто не обращал внимания. Известный писатель Нестор Кукольник поместил в «Русском Вестнике» за 1841 г. подробную историю сооружения в 50-х годах ХVIII века Зимнего дворца. «Мне рассказывали, — пишет Кукольник, — что есть даже старики, которых отцы были при строении елисаветинского дворца и говорили, что бывало, при расчетах, за вычетом израсходованных на харчи денег, получать не приходилось ничего, а нередко еще и за рабочим оставались кормовые передержки… Вскоре от перемены климата, недостатка в здоровой пище и дурной одежды появились разнородные болезни: оспа, корь и лопуха начали заразительно свирепствовать». Это происходило в 1754 г. Ближайшие годы не внесли перемен в положение рабочих. В 1757 г., как пишет далее Кукольник, — «многие каменщики, за неуплатою заработанных денег, ходили по миру и даже, как тогда рассказывали, умирали с голода». В царствование Екатерины II, в период расцвета строительства города, когда потребность в рабочей силе значительно возросла, материальное положение рабочего отнюдь не улучшилось. Богатый подрядчик первостатейный купец Долгов, руководивший работами по облицовке гранитом набережных Фонтанки, причинял «ужасные притеснения и обиды мужикам, при строении находившимся». 7 августа 1787 г. выборные от 4000 рабочих, в составе 400 человек, явились к Зимнему дворцу с челобитной, в каждой подходившей к окну даме они узнавали императрицу низко кланялись и показывали свою челобитную. Они говорили, что они не собрались бы толпою, если бы двух челобитчиков, отправленных в Царское Село, не взяли бы под стражу, а с дежурным генерал-адъютантом гр. Ангальтом, они, как не знающим по-русски, и говорить не захотели. Пополудни удалось захватить 17 человек, которые были тотчас отправлены под караул, в уголовный суд, с тем чтоб осуждены были в учинении скопа и заговора».