Целуют, нежно руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде,
И поверяют нараспев
Сердечны тайны, тайны дев...
Добродушная интонация этой и начала следующей, XVII строфы проистекает из того, что, хотя понять, разглядеть Татьяну московские девицы тоже не могут, но по крайней мере, находят ее недурной и дружатся с ней уже не только по требованиям родственного этикета. И Таня, хотя «их речи слышит без участья», не противится поцелуям, рукопожатиям, взбиванию кудрей по моде... Надо думать, что круг московских граций становится для Татьяны первой школой не только в области модной прически; очевидно, «и запоздалые наряды // И запоздалый склад речей» - все «черты провинциальной простоты» подвергаются здесь тому первоначальному изменению, которое в союзе с Таниным прирожденным вкусом приводит через короткое время к безупречному сотте И 1аи! VIII главы.
Словом, при всей своей недалекости Танины московские сверстницы оказываются очень симпатичными.
Хуже - с юношами:
Архивны юноши толпою
На Таню чопорно глядят
И про нее между собою
Неблагосклонно говорят.
В этих строках насмешливость интонации лишена добродушного оттенка, свойственного отношению к младым грациям. Чопорная толпа молодых чиновных людей, ничего не понявших в Татьяне, рисуется, как часть пустого света. Несмотря на юный возраст они относятся уже к тем, у кого «не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум; // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, // хоть для шутки»...
Следующий краткий эпизод может толковаться двояко:
Один какой-то шут печальный
Ее находит идеальной
И, прислонившись у дверей,
Элегию готовит ей...
Мне представлялось, на первых порах, что Пушкин, сам относящийся к Татьяне, как к идеалу, неприязненно смотрит на то, что в роли его «единомышленника» выступает «какой-то шут»: никакое шутовство, пусть с самыми добрыми намерениями, не должно касаться истинного идеала. Потому в интонации этих строк слышалась довольно жестокая насмешка.
Но, возможно, мною был неоценен эпитет «печальный», возвышающий «шута» до степени поэта, который тут же, не скрываясь от насмешек толпы, «прислонившись у дверей», принимается за сочинение элегии. Ассоциативно, на мгновение может возникнуть обаятельно-незащищенная тень Вильгельма Кюхельбекера... Соблазнительно склониться к подобному толкованию. Но нельзя не заметить, что «шутом печальным» назвать поэта может скорее «светская толпа», чем автор «Евгения Онегина» (ср. в VIII гл. «...Несносно, согласитесь в том, // Между людей благоразумных // Прослыть... печальным сумасбродом»; в I главе «Египетских ночей» Чарский - «сочинитель»). Для Пушкина, несмотря на известные разногласия, Кюхельбекер - «брат родной по музе, по судьбам»...