Старик глядел из телевизора на зрителей и произносил: «Сначала, Лилли, ты почувствуешь дурноту, потом – ощущение холода в руке. И то, и другое – нормально».
Старик вертел что-то в руках за пределами экрана, маска скрывала большую часть жестких черт морщинистого лица. Его голос, тревожно знакомый, вызвал мурашки по спине, когда она услышала, как за маской произнесли ее имя. «Нет, это хорошо, Лилли… отлично. Такой хороший пациент. Каждое извлечение занимает час или около того, но такие подробности не должны волновать тебя в этот момент».
Лилли встала, налетела на комод и выключила телевизор. Потом она оказалась где-то еще. Она была в туннеле, который тянулся во тьму перед ней, в узком канале из камня, покрытого белым налетом, и заплесневелых бревен, обрамляющих сталактиты из известковых отложений и древних кованых фонарей, свисающих вниз. Они мерцали и мигали со странными интервалами.
Она двигалась осторожно. Она чувствовала дыхание чудовища на шее. В руке она держала тающее мороженое. Липкая белая жидкость бежала по запястью, капая на пол туннеля.
Она остановилась. По коже бежали мурашки. В луже растаявшего мороженого отражался призрачный блеклый силуэт старика с его стерильной маской – она полагала, что это врач, – продолжающего к ней обращаться: «Я взял на себя смелость ввести тебе в кровь двойную анестезию, что не только облегчит боль, но и сделает течение времени для тебя почти незаметным». Лилли вздрогнула, отшатнувшись от лужи и выронив мокрый сахарный рожок, когда гнусавый голос за маской продолжил: «Возможно, тебе это покажется даже приятным, ты сможешь увидеть сны. Эти сны могут быть очень яркими».
Знакомый голос раздался рядом с ней:
– Ты в порядке?
– Что?
Она повернулась и посмотрела в унылые, словно у гончей собаки, глаза Боба Стуки. Он стоял рядом с ней, белый, как слоновая кость.
– Я в порядке, – сказала она ему. – Почему ты спрашиваешь?
– Ты только что прыгнула.
– Я?
Боб нахмурился.
– Ты взяла что-нибудь? Ты выбросила последнюю бутыль кислоты?
Лилли отступила от него. Он должен быть мертв. Что-то росло в Лилли, что-то бесформенное и страшное. Она чувствовала, что сухожилия мира растянулись до критической точки. В глазах все помутилось.
Она шла дальше в тоннель, а потом снова где-то оказалась.
Спальня девочек в лагере Кеннесо – место, где она провела несколько летних каникул в школе. Теперь это место было пустынным и заброшенным, многие двухъярусные кровати были перевернуты, стены из некрашеных сосновых досок зеленели плесенью, пол был усеян человеческими костями. Лилли попыталась выйти, но обнаружила, что дверь заперта. Она выглянула в окно.