- Фу, дьявол! Неужели так скверно?
- Я же говорил... Ну спи, Фрэнк. Мне рано вставать.
6
Эмалированная дощечка с номером дома держалась на остатке стены. Рядом с нею была огромная брешь. Дальше снова кусок стены с уцелевшей дверью подъезда. Сбоку кнопка звонка в начищенной медной розетке. Чтобы попасть внутрь дома, не нужно было подниматься по ступеням. Это можно было сделать через любую из брешей по обе стороны двери.
Однако дверь была затворена, и на ее створке белела карточка: "Доктор инженер Э.ф.Шверер".
Рупп поднялся по ступеням и надавил кнопку.
- О, господин Вирт! - радостно воскликнула Эльза. - Муж будет так рад!..
Это была правда. Приветливая улыбка появилась на лице Эгона, когда он увидел гостя.
Рупп критически оглядел скудную обстановку комнаты.
- Неважно устроились, - проговорил Рупп.
Эгон махнул рукой:
- Сейчас не до того. Дайте закончить мою машину... Все придет!
- Именно потому, что вы хотите работать, вам не может быть безразлично, как жить, хотя бы ради нее. - И Рупп кивком указал на девочку, безмятежно спавшую в кроватке у единственной стены, не выщербленной осколками.
- О, Лили!..
- Да, ее будущее - будущее всей Германии, - сказал Рупп.
- Германия никогда больше не будет тем, чем была.
- Надеюсь! И об этом позаботимся мы сами, немцы. Именно поэтому-то ее будущее и должно быть прекрасным.
- Если только на это может рассчитывать страна, занятая чужими войсками, раздробленная на части, с областями, не могущими жить друг без друга, но изолированными одна от другой.
- Это, конечно, так, но я надеюсь, что немцы не дадут себя одурачить.
- Если вы не идеализируете немца в большом, широко народном понимании этого имени; если в немце не умерли совесть и честь, затоптанные Гитлером: если в немце еще тлеет искорка национального достоинства и понятия о подлинной свободе человека, а мне хочется верить, - Эгон в порыве поднял руки, - да, мне хочется верить, что в моем народе эта искра тлеет так же неугасимо, как, оказывается, тлела во мне самом; если все это живет еще и будет жить, то оккупанты там, на западе нашей родины, натягивают опасную для них пружину.
- Я рад слышать это от вас, - сказал Рупп. - Надо только уточнить: не опасную, а смертельную.
- Может быть, и смертельную... - в задумчивости повторил за ним Эгон. Когда в народе просыпается сознание того, что он народ, он не прощает, не может и не должен прощать того, что делают американцы и англичане... Особенно американцы... Они плюют нам в лицо, они третируют нас, как каких-то варваров, как рабов, как подонки человечества. Нас без стеснения обирают. Солдаты и офицеры - кто как умеет. Они разгромили мою старую квартиру в своем секторе Берлина. Растащили все. "На память, на память!" приговаривали они, растаскивая вещи. - По мере того как Эгон говорил, лицо его покрывалось бледностью. Он судорожно сжимал руки. - Теперь, если я вижу на улице американцев, мне хочется позвать их к себе вот сюда, в эту голую конуру: "Не хотите ли взять еще что-нибудь?" Солдат, вероятно, удовлетворился бы кастрюльками Эльзы; офицеру я предложил бы детскую кроватку. А генерал... генерал, конечно, пожелал бы овладеть чертежами моей счетной машины. О, в этом американские генералы понимают толк!