«„Красивый доклад о музыке, а сам…“ Что это значит? Что? Это значит — врал? Ладно, ругай за то, в чем виноват, а насмехаться зачем? Теперь чтоб я когда-нибудь сделал доклад! Чтоб я словечко сказал! Буду молчать. Попросят: выручи, Новиков, общественное поручение — сделай доклад. Ни за что! Оскорбили? Теперь ни за что!»
— Разгрустился? — спросила бабушка. — Погрусти. А то лучше делом займись, мил человек! Дело из души всю пыль выгонит вон. Все равно как угар сквозняком.
Пришел с завода отец, и Володя поднялся. Как ни был он разочарован в жизни, однако не решался лежать при отце.
«Что за барство такое?» — пожалуй, еще крикнет отец.
Володя нехотя сел за уроки.
Отец пообедал, повозился с радио, развернул газету.
Володя ждал, когда отец заинтересуется, спросит, с какого горя он повалился на диван, придя из школы. Уж, наверное, бабушка рассказала. Отец не интересовался.
«Никому я не нужен», — подумал Володя.
— Папа! — наконец начал он сам. — У нас есть один… Брагин.
Павел Афанасьевич опустил газету на колени и внимательно посмотрел на Володю:
— Уж не нашего ли Василия Петровича сын! Ну? Говори.
— Папа, знаешь… наш Брагин, который со мной учится в классе… он сегодня…
— А ты рассказывай толком. Не мнись. Излагай по порядку.
В тоне отца Володя угадал особый интерес и участие, и, как всегда это бывает, стало еще больше жалко себя. Что-то давило на грудь, Володя не мог начать говорить.
— Брючишки поистрепались у тебя. К маю надо бы новые справить, — озабоченно заметил отец.
Володя поглядел на свои действительно старенькие брюки и собрался после этого с силами:
— Папа, я к докладу готовился… Всем ребятам понравилось, и Юрий хвалил. А потом стал насмешничать. На комсомольской группе говорит… Комсомолец Новиков, говорит… Одним словом, опозорил меня, будто в докладе красивые фразы, а на деле…
Павел Афанасьевич закурил папиросу и, нахмурившись, внимательно глядя на догорающую в пальцах спичку, спросил:
— Вот чего не пойму я, Владимир: как этот вопрос на собрании встал? Комсомольское собрание о чем у вас было?
Володе казалось — он рассказал отцу главное. Главным было то, что Юрий его обидел. Остальное не имело значения… Пропустил уроки? Нагонит! К следующему разу все выучит.
Володя невольно смешался:
— Я… папа… Знаешь, как было?
В конце концов, в том, что он ушел тогда с географии, виноват тоже Юрий. Если бы он не дразнил Володю композитором, разве Володя ушел бы с урока? Ему и в мысли не приходило бежать на ледоход.
Володя спутался и замолчал. Впрочем, скорее всего он умолк потому, что увидел, как изменилось лицо отца, на котором резко обозначились морщины и скулы, словно оно, похудев, обострилось. Отец тыкал в пепельницу папиросу — Володя знал эти предвестники гнева.