На термометр посмотрела и ахнула, чистым двором да мужскими руками любоваться бросила.
– Минус восемь! – воскликнула я. – Нет, ты точно решил помереть на моем крыльце, раньше не получилось, так давай сейчас! Оденься, немедленно!
Давид на меня посмотрел, улыбнулся, у меня дыхание перехватило. Да все равно не так улыбается, как раньше, губами только. Я же знаю, как он улыбается всем сердцем, и глаза смеются, и возле них тонкие паутинки морщин собираются….
– Чаем напоишь? – спросил он.
Я кивнула и чайник поставила. Кипел он долго, кухня была тёмной и старой, сиротливой и неприветливой. Да и к чаю ничего у меня нет, если пирожки только холодные. Я хотела было начать стыдиться того, в каких живу условиях, а потом на это рукой махнула – выбрал же он меня, три месяца назад, чтобы ребёнка подкинуть, значит тогда его это не смутило. И сейчас потерпит. Да и пирожки получилось согреть в духовке, пока Давид печку топил. Вот смотришь на него и диву даёшься, вроде миллионер и бандит, а почему печку топить умеет?
– Как ты тут? – спросил наконец он.
– Шикарно, – улыбнулась во весь рот я.
– Ревела же, – отметил он. – Вся красная и опухшая.
Я рассердилась – я ему сына спасла, осталась без работы и с разбитым сердцем, а он такие гадости замечает. Мог бы и соврать, что я цвету и пахну.
– Это я не плакала, – махнула рукой я. – Это аллергия. На бедность беспросветную.
Смотрю на неё. Так близко, что от её запаха, лёгкого, знакомого, некого, просто пьянит. Голову теряю.
Глаза серые, в золотистую крапинку. Ресницы пушистые. Смотрит на меня испуганно совсем. Я думаю – Давид. Ну, зачем оно тебе? Взрослый же мужик. Из под предавшего друга баб доставать, словно других мало? Молодых, нетронутых… И самому себе хочется в морду дать. А ещё Катьку поцеловать хочется. Очень. Невыносимо.
Я не планировал своему желанию уступать, но вот уже тянусь к ней. И кажется даже чувствую сухость обветренных губ, сладкую нежность рта, но… Но Катька отшатывается. А на меня словно ушат ледяной воды опрокинуло. И ярость моментально захлестывает с головой, ярость, которую я, как думал, уже умел обуздывать. Контролировать.
– Недостаточно смазлив для тебя? – спросил я тихо, пытаясь держать себя в руках. – Недостаточно сволочь? Вот и сиди…здесь.
– Мне здесь нравится! – крикнула Катя. – И буду сидеть!
Дал себе пинка мысленно, чтобы не сказать ничего больше, ушёл, хлопнув дверью. Уехал. Потом весь день сидел думал, как она там. Жрать, наверное, нечего. Печка поди снова выстыла. Одно слово – дура.
Но я терпел. Лев орал всю ночь, я носил его на руках, а он брыкался, словно я ему не нравлюсь. А может, так и есть. Катька то куда симпатичнее и милее меня. У сына лез очередной зуб, а няня на ночь не оставалась, потому что мне хотелось больше времени самому с сыном проводить. Наверстать эту дурную осень. Осень, которая отсеяла ненужных людей, принесла Катьку, а потом снова её забрала. И отдавать обратно не хочет. А мне это не нравится, прям вообще никак.