— Нет! Я не знал, что она носила тебя! Не знал! Клянусь тебе! Узнал лишь когда фея доставила мне от нее послание. Последнее ее послание! Но я опоздал. Агата, поверь, бабушка не хотела навредить ей и тебе. Амелия должна была жить! Но она сама все усугубила…
— Это неправда! Я видела, как ее терзают те люди, как они бьют ее всем, что под руку попалось, как издеваются! И ты ничего не сделал! Как ты мог?! Ты знал, что это бабушка, и ничего не сделал?
— Так, хватит! Это уже в прошлом. Бабушка тут не при чем… Это все человечишки!
— Продолжай себя убеждать в этом…
— Агата!
— Уходи! Я хочу побыть одна.
Отец больше не стал ничего говорить и вышел, притворив за собой дверь, а я приняла решение. То самое. Важное решение, изменившее напрочь мою жизнь — сбежать, отречься от рода, начать новую жизнь. Глубокой ночью я покинула свой родовой замок, надела мамино ожерелье и, не взяв с собой ничего, что помогло бы выследить меня, сбежала в Зачарованный лес. Там мои следы затерялись, спутались, и уже никто не смог бы найти меня. Даже охотница тетя Арина с присущей ей способностью следить на расстоянии. Я бежала по сухой листве и мягкой постилке из перегнивших веток, мха и песка, бежала не останавливаясь, куда глаза глядят, а внутри меня бушевала буря. Мне было так больно, что даже дышать стало невыносимо. Эта острая боль царапала изнутри, ранила душу, словно когтистая лапа оборотня, впившая когти глубоко под кожу… Оборотень… Оборотень…
«Оборотень», — закрутилось в голове. Сознание спуталось. Я не видела больше ни ветвей деревьев, ни полутьмы дремучего леса, не слышала уханье сов и щебетание птиц. Все в один момент провалилось. Все, кроме боли. Только это уже была не душевная боль, а настоящая — осязаемая, физическая. Она пульсировала в плече, и в груди, и на лице, заставляя заново вспоминать, возвращая меня из прошлого в настоящее…
— О, кажется приходит в себя… Неси заживляющую мазь… — послышался знакомый голос.
Я попыталась открыть глаза, и яркий свет от фонаря, которые светил прямо на меня, ослепил.
— Ожерелье на шее мешает… — пропищал кто-то тонким высоким голоском.
Чья-то рука мягко коснулась моей груди лоскутком меха. Я резко пришла в себя и схватилась за кулон, зажав его рукой.
— Азим? Ты? — прошептала я, различив перед собой мужскую фигуру. Глаза постепенно привыкали к свету и снова могли видеть. Фонарь убрали от моего лица, и я смогла осмотреться в полумраке. Тут я и поняла, что к ожерелью тянулась вовсе не рука, а лапа — мохнатая лапка маленькой жихарки — домашнего духа, служащего хозяевам своего жилища.