Друзья как-то разбрелись, рассыпались во времени, отпали. Те, которые остались, с каждым годом представляли все меньший интерес. Рвать с ними было бы погано, я стремилась найти новых, интересных, но притирание с незнакомыми наваливалось невыполнимой тяжестью.
Все меняется, а моя личность быстрее и неуловимее, чем хотелось бы. Может, я и хочу оставаться собой семнадцатилетней, но это невозможно. Невозможно застрять во времени, всю жизнь провести с одними людьми. Время идет вперед, что-то отмирает, но что-то появляется. Не к чему из-за этого впадать в хандру.
Жизнь – река, песок… Не так ли рассуждали восточные философы, апатично взирая на страдания тех, кто не мог понять, что важно на самом деле? Вечная дилемма – бороться с системой, получив поругание при жизни, тайное уважение меньшинства и возможный билет в вечность, или отрешиться от мира, друзей, всего, что стало играть такую огромную роль, когда я лучше научилась понимать мир?
Я плыла по естественно прекрасному в это время года городу, мимо бегунов, колесящих по замкнутой траектории, мимо напыщенных или растрепанных мамаш с детьми, в какой-то сонной неторопливости осмысляя, где я и что со мной. Вдали торчали искусственные деревья крыш – сотворенный человеком пейзаж. Окружающее как-то чудно выливалось в фантасмагорию моего воображения, отображения моих миров. Я была точно пьяна, хоть крепче кофе ничего не пила. Когда-то я читала, что наш мозг сам в нужных ему количествах вырабатывает вещества, содержащиеся в наркотиках.
Сменивший Эми Армстронг елейной патокой заползал в уши. В этом качестве я слышала даже, как он елозит языком по микрофону. Ветер шептал что-то разметанным по плечам податливым, как я сама в тот день, прядям, клеящимся к губам, облитым блеском. Что со мной делает эта игра души? И какие непревзойденные чувства возникают благодаря обыкновенному, если разобраться, влечению к другому человеку, из-за наслаждения музыкой или едой. Гедонисты несправедливо подвергаются слишком суровой критике. Человек рожден, чтобы благодарить жизнь. Чтобы вкушать ее, смакуя.
Как-то незаметно, но с серьезными потрясениями, для которых места в дневнике не нашлось, потому что неохота перечитывать и расстраиваться, бешено, постепенно, внезапно, отошло мое радужно-отстраненное восприятие людей. После окончания школы по большому счету мне было на них положительно плевать, но некая дымка как сладкая вата не отступала от меня. Я не замечала многих вещей, которые должны были насторожить, и была, конечно, более милым человеком, чем теперь. Потому что чем меньше я подмечала, чем меньше отдавала дряни. Людям это, конечно, было выгодно – сеять смуту, прыскать на меня своей вредностью и иметь при этом покладистость на выходе.