— Але-е.
Видимо, телефон молчал, потому что Белозеров услышал стук положенной трубки. Но через минуту звонок раздался снова, и Света опять сказала:
— Але-е? — Повторила громче: — Але-е! Але-е!
— Из автомата звонят, наверное, — сказал Белозеров в прихожую.
Света залезла на диван, села на отца верхом.
— Папа, она позвонит теперь с другого автомата?
— Кто?
— Тетенька, которая два раза звонила.
— Не знаю, доченька. Почему ты думаешь, что это была тетя? Это мог быть и дядя.
— Я не хочу, чтобы это был дядя.
— Почему?
— Тебе всегда звонят дяди, и ты после этого уезжаешь. А я не хочу.
Белозерову вдруг пришла мысль о том, что это могли быть звонки Дины. Он бережно снял с себя Свету и, выйдя в прихожую, набрал ее номер.
— Да-а, — сразу ответила Дина.
Во входной двери щелкнула задвижка замка; Белозеров положил трубку, не сказав ни слова.
— Пытаешься дозвониться до ТЭЦ? — спросила Нина, протягивая мужу хозяйственную сумку. — Такой хлеб продают сегодня — прямо паром пышет!
«Дина была в кино одна, без Волынкина, — думал Белозеров, унося сумку на кухню. — Наверное, из кино она зашла в редакцию и позвонила».
Многоэтажный корпус из стекла и стали, занимавший по фасаду целый квартал, сверкал, весь залитый лучами яркого утреннего солнца. В правом крыле была проходная, и к ней шли люди. Людской поток заполнял всю улицу, это напоминало демонстрацию, и Белозеров подумал, что, может быть, когда-то именно здесь собирались рабочие, чтобы идти к Зимнему дворцу просить у царя лучшей доли. И возможно, на этой же улице вооруженные рабочие строились в колонны, готовясь штурмовать Зимний. Белозеров испытал почтительную робость перед людским потоком, и одновременно его не покидало состояние праздничной приподнятости, вызванное чувством общности с этими людьми. «Да, это вполне могло быть, — думал он. — Надо спросить у дяди, что здесь было до революции...»
Белозеров стоял на тротуаре, рабочие двигались неторопливо по четыре, пять и шесть человек в ряду, переговариваясь или молча. В походке, в выражении лиц было достоинство и серьезность. «Идут и идут, сколько же их? — думал Белозеров. — Две, три, пять тысяч? И эта проходная, наверное, не единственная».
Наконец поток поредел, а затем как-то сразу оборвался, из-за подстриженных деревьев вынырнуло еще несколько человек, и улица опустела. «Вот это дисциплинка! — воскликнул мысленно Белозеров. — И сознательность и все что хочешь! Семь часов — и у проходной уже ни одной души, все на заводе! Не чета нашему Сухому Бору, у нас опоздания не диво...»