— Откуда ты знаешь наш язык, негодяй? — спросил Бертран, замерев с мечом в руке над раненым врагом.
— Мой мама быть в гареме отца. Мама знать язык франков. Папа ее купить у торговцев людьми, — пробормотал сарацин, коверкая слова старофранцузского.
— Что же твоя матушка не выучила тебя, болвана, правильно слова выговаривать? — спросил Бертран, по-прежнему нависая с мечом над пленным.
— Умереть мама, я ребенок быть, — поведал сарацин.
Всех остальных сарацинских всадников Бертран уже успел добить. Вероятно, рыцарь был очень зол за то, что они преследовали его и причинили рану.
— Мы сильно задержались на постоялом дворе. Но, там, после смерти того людоеда, обнаружилось столько выпивки и припасов, что не задержаться ну, никак не могли. Всю ночь пировали. А утром прискакали вот эти. Их больше было. Нескольких мы покромсали в стычке. Но и они зарубили, гады, моего дядю и оруженосца. Одному мне удалось прорваться к лошадям, так их два конных лучника охраняли. Я внезапно выскочил, вроде бы, обоих быстро срубил, но одного, оказывается, не добил. Вот он вслед мне стрелу и послал. И попал, подлец. Так что имею я право на кровную месть. Все по чести, — поведал Бертран, как бы оправдываясь. И все-таки, тщательно вытерев меч от крови об попону одного из коней поверженных врагов, убрал его в ножны, не став добивать последнего сарацина.
— Ладно, живи пока, — разрешил Бертран пленнику.
Наблюдая, как сочится кровь из бедра рыцаря, стекая по остатку обломанного древка и капая на дорогу, Гриша сказал:
— Вот что, Бертран. Тебе помощь нужна, а то кровью истечь можно. Я тут за это время одного монаха нашел, францисканца. Не простой старик. Думаю, он сможет помочь. Монахи нередко знают секреты целительства.
— Да, отличная мысль. Пойдем к этому монаху. Только трофеи сначала надо собрать, да пленника на лошадь положить, — сказал Бертран, несмотря на собственную раненую ногу, проворно нагибаясь и срезая вражеские кошельки. Это говорило о жадности рыцаря из Луарка.
— Не надо ложить, я сам ехать. Если помочь, — пробормотал пленник.
— Тебя как зовут? — спросил Григорий, рассматривая загорелого брюнета лет двадцати семи с небольшой бородкой. Глаза его были не карими, как у большинства сарацин, а серыми, по-видимому, их он унаследовал от матери-француженки, которая, похоже, попала в плен и сгинула в неволе какого-то гарема.
— Я Мансур, — ответил сарацин.
— Ну, тогда давай, Мансур, руку. Помогу тебе на лошадь залезть, — сказал Гриша.
Обнаружилось, что правую ногу сарацин сломал возле лодыжки. А, может, и не сломал, а просто вывихнул, отчего лодыжка и торчала под неправильным углом. Чтобы сказать точно, нужно было снимать с него сапог. «Это пусть монах разбирается,» — подумал Родимцев. Во всяком случае, на одной ноге стоять сарацин вполне мог, да и на лошади сидеть был способен. Вот только стонал все время, как баба, которая собралась рожать. Потому его допрос Григорий решил пока немного отложить.