Приходила из больницы соседка, Вера Ивановна, делала Натахе укол. Мы отправлялись с Волчком на кухню заваривать чай. А когда, вернувшись, вновь склонялись над рисунком, то не видели уже ни марсиан, ни черных дыр, а вполне узнаваемый пейзаж с тем злосчастным озерцом и какой-то невнятной фигурой на берегу.
Это – точно – было однажды летним вечером. Мы с Натахой сидели у того самого озерца и следили за стариком, который, как призрак, бродил по берегу и накалывал на палку оставленный купальщиками мусор. Мы не виделись два месяца, разделенные сначала каникулами, а потом работой у шефов на консервном заводе. Немного изменились, загорели, вытянулись, стали взрослее. Она первой обернулась на бредущего старика, который был слеп, сутул и наполовину лыс. Пущенная с ощутимой силой палка точно прокалывала бумажку. Нас, как и чудом уцелевшие цветы, он обошел бережно, обратившись глазами в себя. Полотняная торбочка с мусором тащилась за ним, как собачонка.
Внимательно следившая за стариком Натаха вдруг встрепенулась и спросила:
– Ты можешь меня покараулить?
– Как это – «покараулить»?
– Чтобы никто не видел. Я разденусь.
– Зачем?
– Хочу искупаться.
Я испугался.
– Ни за что.
Она внезапно обмякла и схватила меня за плечи. Так, обнявшись, мы стояли какое-то мгновение. Потом все кончилось.
…Лекарства, которые кололи Натахе, Волчок почему-то называл «марфушей». И она – всего лишь добрая и ласковая старушка, которая успокаивает боли.
Мы с Волчком прислушивались к глухим голосам в прихожей. Вера Ивановна часто дежурила, и считала, что тетя Поля, мать Натахи и Волчка, должна сама научиться делать уколы.
Волчку не терпелось удрать на улицу. Он сидел со скучающей физиономией и ждал случая. Наконец, входила тетя Поля и отправляла нас «погулять».
Мы, подталкивая друг друга, топали к двери. Волчок набрасывал пальто и шумно выкатывался в сине-розовый вечер. На улице галдела ребятня, и Волчок проворно вклинивался в шумную ватагу. Я же поворачивал обратно.
Тетя Поля – никогда не забуду – при моем появлении быстро прятала сигарету и виновато улыбалась, словно оправдываясь. Я же, не зная, что предпринять, понуро топтался в прихожей.
– Ну что же ты? Иди, раз пришел.
Но я продолжал стоять, прижавшись к дверному косяку, пока не раздавался счастливый, как мне казалось, голос Натахи: «Ну, иди, Марат, иди же». Я ставил в старенький проигрыватель пластинку со вторым фортепианным концертом Рахманинова, и мы заворожено слушали, как пространство комнаты заполнялось громкими упругими звуками, будто над головой не потолок, а скопище черных туч, готовых вот-вот разорваться и с силой обрушиться на нас.