Я молчал.
Он подождал несколько секунд и продолжал:
— У вас проявляются классические симптомы… Вы тянетесь по кругу почти последним, дергаете лошадь по каким-то непонятным причинам, застреваете на старте, чтобы не попасть в общую кучу, и "останавливаете такси". Вы боитесь упасть. В этом все дело.
Почти оцепенев, я задумался над его словами.
— Несколько недель назад, — продолжал он, — я обещал вам, что если услышу какие-нибудь слухи о вас, то, прежде чем поверить, сам удостоверюсь, правдивы ли они. Помните?
Я кивнул.
— В прошлую субботу несколько человек выразили мне сочувствие, потому что мой жокей потерял нерв. Я не поверил им. Я сам стал внимательно наблюдать за вами.
Я обреченно ждал, когда опустится топор. На этой неделе я проиграл пять раз из семи.
Он резко подошел к креслу возле камина и тяжело опустился в него. Раздраженно бросил:
— Брже мой, да садитесь же, Роб. Только не стойте, как оглушенный буйвол, и не молчите.
Я сел и уставился на огонь.
— Я надеялся, что вы будете отрицать, — проговорил он усталым голосом. — Так это правда?
— Нет, — сказал я.
— Это все, что вы можете сказать? Мало. Что-то случилось. Вы обязаны мне объяснить.
Я обязан ему многим.
— Не могу объяснить, — в отчаянии проговорил я. — Каждая лошадь, с которой я работал в последние три недели, вела себя так, будто ее ноги увязают в патоке. Причина — в этих лошадях… Я остался таким же. — Слова прозвучали несерьезно и невероятно даже для меня самого.
— Определенно вы утратили чувство лошади, — медленно проговорил он. — Наверное, Боллертон прав…
— Боллертон? — вырвалось у меня.
— Он всегда говорил, что вы никудышный жокей, каким вы и были вначале, и что я выдвинул вас слишком быстро… дал вам первоклассных лошадей, а вы еще не созрели для них. Теперь он повсюду самодовольно ходит и заявляет: "Я вам говорил". Он так доволен, что не может говорить ни о чем другом.
— Мне очень жаль, Джеймс, — пробормотал я.
— Вы больны или что? — сердито спросил он.
— Нет, — ответил я.
— Они говорят, что падение с лошади три недели назад напугало вас — в тот день, когда вы упали на голову и лошадь перекатилась через вас. Но ведь с вами было все в порядке, когда вы уехали домой, разве не так? Я помню, вы немножко ушиблись, но не создалось впечатления, будто вы дрожите от страха, снова упасть.
— Я ни разу и не вспомнил то падение.
— Но почему же? Почему, Роб?
Я покачал головой. Я не знал почему.
Он встал и открыл буфет, в котором хранились бутылки и бокалы, налил виски и подал мне.
— Я не могу убедить себя, что вы потеряли нерв, — продолжал Джеймс. — Я вспоминаю, как вы провели скачку с Темплейтом на Святках, всего месяц назад. Вы сделали почти невозможное. Человек не способен так основательно измениться за такой короткий срок. Прежде чем я взял вас, разве не вы работали со всеми неотесанными и опасными лошадьми, когда тренеры не хотели рисковать своими лучшими жокеями? Потому-то я и взял вас, я помню это очень хорошо. И все те годы, что вы где-то провели, нанимаясь пастухом, и разные фокусы в родео… вы не того сорта человек, который вдруг без причины теряет нерв, и особенно в середине самого захватывающего и успешного сезона.