Наташу он так и не увидел, и был даже рад: с этой Наташей встречаться не хотелось.
А с Александром Михайловичем Степа все же встретился. За день до отъезда Карно уговорил его заехать в гости. После Лувра и Версаля особняк семьи Карно не мог поразить Косухина, хотя жил потомок знаменитого революционера явно не по-пролетарски. Косухину был торжественно показан портрет великого Лазаря Карно, который, как оказалось, был не только руководителем революционных армий, но и знаменитым математиком. Затем Степу заставили продегустировать какие-то отчаянно редкие вина из семейного погреба, и, наконец, Шарль, как-то странно взглянув на Степу, сообщил, что с ним желает поговорить его отец – сенатор Карно.
Отказываться было неудобно, хотя Косухин не представлял, зачем он мог понадобиться этому столпу буржуазной власти. Шарль проводил Степу в кабинет, сам же войти отказался, сообщив, что отец немного говорит по-русски и Степан сумеет разобраться во всем сам.
Степа действительно все понял, причем сразу же как переступил порог. Сенатор Карно – худой мрачный, чем-то похожий на портрет своего знаменитого предка, и в самом деле сносно изъяснялся по-русски. И дело, по которому он пригласил Косухина, тут же разъяснилось, поскольку сенатор Карно был в кабинете не один. Присутствовал еще один гость. Великий князь Александр Михайлович сидел возле камина, просматривая какую-то старинную книгу и, увидев большевика Степу, приветливо улыбнулся.
Карно приветствовал гостя по-русски, а затем заговорил медленно, стараясь точно подбирать слова. Он сообщил, что рад познакомиться с другом своего сына. По счастливой случайности, мсье Косухин оказался знакомым не только Шарля, но и одного его давнего друга…
Александр Михайлович вновь улыбнулся, и Степа окончательно убедился, что встреча спланирована заранее.
– Я узнал также… – Карно-старший запнулся, затем нерешительно выговорил: – …обстоятельство… – он вновь замолк и взглянул на сидящего у камина гостя.
– Степан Иванович, – великий князь встал, – вам нельзя возвращаться в Россию. Вам не простят…
«Ну вот еще, чердынь-калуга!» – хотел было привычно возразить Косухин, но в горле внезапно пересохло. Степа понял: это правда. Ему не простят.
– Пусть ваши политические взгляды останутся вашим личным делом, – великий князь говорил спокойно, но веско, как человек, привыкший распоряжаться людскими судьбами. – Никто не требует, чтобы вы отказались от веры в учение господина Маркса. Но «Мономаха» вам не простят…
– Думаю… – вновь заговорил Карно-старший, – с видом на жительство особых, э-э-э… проблем не предвидится… Как и с работой… Все это ненадолго, – Александр Михайлович подошел совсем близко и слегка коснулся Степиного плеча широкой сильной ладонью. – Мы все равно продолжим работу, пусть и в эмиграции. Мы сможем вместе работать над «Мономахом»…