– Это с четырьмя-то классами! – наконец выдавил из себя Степа, и тут же спохватился. Ему предлагают измену, а он говорит о такой ерунде!
– Это… не проблема тоже, – покачал головой Карно. – В Париже можно учиться…
– А также в Кембридже, Нью-Йорке или Буэнос-Айресе, – кивнул Александр Михайлович. – Мы еще не знаем, где будет наш новый центр. Вы еще все успеете, Степан Иванович. Работа займет долгие годы, мы все уйдем – а «Мономаху» нужна новая смена…
Тут наконец до Косухина дошло окончательно, и на мгновенье его охватила привычная классовая ярость. Ему, большевику и красному командиру, предлагают дезертирство! Хуже ему предлагают предательство! Эх, расчердынь-калуга, кем же ты стал, Степка Косухин, если эта белая кость думает, что купит тебя за какой-то там Кембридж!
Но злость тут же погасла, и на смену ей пришла тихая окончательная ясность. Эти двое немолодых людей – русский и француз – просто хотят спасти ему жизнь. Спасти от того, что ждет его дома, – в отечестве пролетарской революции. Спасти его так же, как они с Ростиславом, не думая о классовой сущности, спасали Валюженича, а он, Степа, шел в Шекар-Гомп выручать Наташу. И как потом выручали его самого.
– Я… понимаю… – Косухин заговорил трудно, выдавливая непослушные слова. – Спасибо… Но мне надо вернуться…
– Умереть не всегда подвиг. Иногда надо жить, – слова великого князя прозвучали твердо. Степа вновь понял, что Александр Михайлович прав.
Его собеседники ждали, но Косухин уже знал, что ответит.
– Я не все вам рассказал… – слова вырвались сами собой. – Потом, после Челкеля, я… это, ну… Мне надо вернуться в Столицу и все рассказать!
– Кому? – печально улыбнулся великий князь.
– Товарищу Троцкому! Товарищу Ленину! Они не знают!
– Значит, вы увидели еще что-то, – Александр Михайлович покачал головой: – Удивляюсь одному – как вы еще живы? Теперь ясно, почему Наталья Федоровна все забыла… Вернее, почему ее заставили забыть…
– Но… Может, вы, мсье Косухин, не будете спешить? – заговорил сенатор. – Подождите – месяц, может год…
Это был тоже выход. Побыть здесь, попытаться связаться с придурком-Арцеуловым и вытащить его с этой проклятой войны…
…Но Степа понял, что и это не выход. Шекар-Гомп растет с каждым днем. Что-то страшное клубится в самом сердце Революции. Медлить нельзя.
Его больше не уговаривали. Похоже, его собеседники тоже что-то поняли. Косухин коротко простился и, не отвечая на вопросы Шарля, вышел на улицу. На душе внезапно стало спокойно: он окончательно решился, а значит, был свободен…
Прощались вечером на перроне вокзала, где Косухина ждал поезд до Гавра. Все старались казаться веселыми – и сам Косухин, и Тэд, и Карно, который все совал Степе свою визитную карточку, заказанную, по его словам, специально для этого случая. Степа не возражал, записал адрес Валюженича и даже адрес его отца в Абердине. Но Косухин знал, что писать не сможет, а ему самому посылать письма некуда: постоянного адреса у него не было уже четвертый год. В последний момент, вспомнив, он назвал Тэду адрес единственного человека, который мог помочь связаться с ним, – Николая Лунина, да и то при условии, что Коля жив и вернулся в Столицу…