Но Сухов понял меня. Правда, по-своему.
- Интересно, да? - спросил он с хитрой улыбкой. - Ладно, узнаю для тебя лично.
Вот тебе и мгновенное озарение! Еще одно грустное подтверждение, что я не Моцарт и не Менделеев.
- Ничего, - утешал меня Сухов, подписывая пропуск на выход, - это бывает. Особенно, когда очень уж хочешь, чтоб так было. Видишь одни "за", а "против" будто и нету. Между прочим, в нашем деле - вреднейшая штука.
Я понял, что, войдя в это здание дилетантом, дилетантом из него выхожу.
- Короче, договорились, - сказал Сухов, пожимая мне на прощание руку. - Больше ты с ними не вяжешься.
Полчаса назад я бы ответил ему что-нибудь вроде: "Хорошо бы ты их тоже об этом предупредил". Но теперь промолчал.
У меня было над чем поразмыслить, шагая по длинным коридорам здания московской милиции. Опять стало неясно, откуда они узнали, что я живу у Феликса. А сейчас к этому прибавился вопрос, как меня обнаружили в Доме журналиста. Я чего-то не учитываю? Или тут нагромождение случайностей? А может, то и другое?
Когда я вышел на улицу, меня очередной раз озарило - без всякой связи с предыдущим. Но теперь я уже был научен скептически относиться к такого рода проявлениям своего организма. Осторожно, словно полное до краев блюдце, я донес свое открытие до ближайшего телефона-автомата и набрал номер Сухова.
- Забыл, что ли, чего? - поинтересовался он.
- Наоборот, вспомнил, - ответил я. - Эту сводную сестру Старикова зовут Елена Сергеевна и жену Латынина - тоже 'Елена Сергеевна. Может, стоит проверить, а?
Сухов молчал.
- Алло! - крикнул я в трубку.
- Не кричи, слышу, - сказал он, как мне показалось, с досадой. Проверили уже.
- Ну, и?..
- Опять ты суешь нос не в свои дела!
- Понял! - ответил я радостно.
- Учти, я тебе ничего не говорил, - сказал Сухов и повесил трубку.
А почему я, собственно, радуюсь, пришла мне в голову мысль. Разве это открытие, которое к тому же сделано до меня, что-нибудь проясняет? Нет, надо признать. Скорее уж наоборот - еще больше усложняет.
25
В кабинете было накурено до потолка. Протасов сидел за своим столом перед пепельницей, полной окурков, и читал какой-то журнал.
- Ну как тебе понравилось? - спросил он меня вместо приветствия.
- Что именно? - не понял я.
- Как "что"? Ты собственную газету читаешь когда-нибудь?
Тут только я вспомнил, что у Протасова в воскресенье должен был быть материал. Притом, что ему, кажется, все на свете давным-давно надоело, он к каждой своей публикаций относится трепетно, будто она первая. На следующий день приходит в редакцию с самого утра и бродит по коридорам, нарываясь на похвалы. Я сам люблю, когда меня хвалят, отмечают и все такое: газетная статья живет недолго, и, если не заслужила сиюминутного признания, на вечность рассчитывать уже не приходится. Но в последнее время мне стали что-то все меньше нравиться протасовские очерки, начало казаться, что он повторяется... Скрывать это с каждым разом было все труднее, он и так посматривал на меня волком, и я приноровился отнекиваться: не читал, не было времени. Сегодня у меня было к тому законное основание.