Генерал сконфузился, и даже не на шутку, но подбодрился и, чтобы выдержать спокойный тон, спрашивает:
– Что же... мне самому прикажете съездить?
– Как хотите... Да впрочем, я не знаю, как же иначе, лучше съездите.
– Хорошо-с, я сейчас съезжу и сейчас же заеду вам сказать, если угодно.
– Пожалуйста... Как-нибудь...
– Да ведь это такие пустяки!
– Ну, однако... все-таки... пожалуйста, кончите и заезжайте.
Генерал поехал, но неудачно: вместо того чтобы получить возможность успокоить начальника, он заехал с самым коротким, но неприятным ответом, что митрополит его не принял.
– Ну вот видите!
– Да он, говорят, действительно болен.
– Положим, а все-таки неприятно. Вы уже сделайте милость... постерегите... когда он выздоровеет.
– Непременно-с, непременно.
– Вы там... келейника...
– Да... я уже все сделал и просил.
(Вот он уже начал просить!)
– Но и сами... наведайтесь, когда он может.
– Я заеду, заеду.
Он два раза повторил свое “заеду”, а довелось ему заехать несколько раз, потому что владыка все недомогал, а генерал-губернатор скучал, что это еще не разъяснено и не кончено.
Генералу это так надоело, что он говорил, будто уже “готов хоть пять молебнов у Иверской отпеть, лишь бы отвязаться от этого письма и от всей этой истории”. И бог, который, по изъяснению Иоанна Златоустого, “не только деяния приемлет, но и намерения целует”, – внял нужде утесненного этими событиями генерала и воздвиг владыку с одра болезни. Под вечер одного дня дали генералу с подворья весть, что владыке лучше, а на другой день, едва его превосходительство собрался на Самотек, как через подлежащих чинов полиции пришло дополнительное известие, что Филарет нынче утром раненько совсем выехал на лето за город к Сергию и затем в Новый Иерусалим.
Крепкий, непокладистый человек был генерал, но это уже и его вымотало. Теперь хоть и не говори ни слова, а отправляйся туда же вслед за ним к Сергию и в Новый Иерусалим. А примет ли еще он там? – это опять бог весть. Скажут: устал с дороги, отдохнуть нужно, беспокоить не смеем; или говеет, к причастию готовится; или с отцом наместником заняты... Да вообще конца нет претекстам. И это такому-то человеку, который и сам кипит и любит, чтобы вокруг него все кипело и прыгало!..
Черт знает, что за глупое положение, и все из-за чистейших пустяков, и притом в правде, потому что служение он видел нехорошее, пение безобразное и хотел обратить на это внимание, так как это у него в городе.
Генерал давно уже был не рад, что он все это поднял: крепкий и крупный во всех своих неразборчивых поступках, он ослабел и обмелел от этой святительской гонки, которая так не так, еще пока и до объяснения не дошла, а уже внушала ему необходимость известной разборчивости. Даже ухарская бодрость его подалась и спесь поспустилась до того, что он стал панибратственно спрашивать людей малых: как они думают, что лучше – немедленно ли ему ехать вслед за владыкой или подождать – пусть он отдохнет, начнет служить, и тогда... прямо к обедне, да от обедни под благословение, – подделаться на чашку чаю и объясниться.