Как мышь могла оказать великую услугу льву, так и тут случилось нечто малопозволительное: у мелкого человека нашлось ума и сообразительности больше, чем у крупного.
Малый советник сказал, что прямо от обедни генералу к митрополиту являться нехорошо, раз – потому, что его высокопреосвященство в такую пору бывает уставши, а во-вторых, что и дело-то требует свидания тихого и переговора с глаза на глаз, “чтобы если и колкость какую выслушать, то по крайней мере не при публике”.
Это было первое упомянутие о колкости, но оно было принято без удивления и без спора. Очевидно, все иначе и думать не хотели, что без колкости дело обойтись не может. Вопрос мог быть только в том: какая?
– У него ведь это все применяется, – говорили советники, – что простецу, что ученому, что духовному, а что военному человеку... Особенно ученым строго; он вон иерея Беллюстина вызвал, посмотрел на него, да опять пешком в Калязин прогнал.
– Господи!.. это черт знает что такое... И что за мысль попа пешком гонять!
– А-а, он ученый, статьи пишет.
– Да хоть бы и какие угодно статьи писал, все же ведь он не скороход или не пехотинец.
– А Голубинского еще хуже: прямо по руке ударил: он к ученым лют.
– Ну а к военным каков, а?
Собеседники плечами пожали и говорят:
– Про военных не знаем; военных, пожалуй, не смеет.
– Ведь не может же он меня заставить идти от Сергия пешком за покаяние – а? что? Я его не послушаю: сяду, да и уеду... что?
– Да, конечно нет: не смеет.
– Еще бы! пускай попов гоняет, а я не поп.
На самом же деле все это приводило генерала в большую нервность, и он, волнуясь, кипятился и попеременно призывал то бога, то черта, не зная, к кому плотнее пристать.
– Господи, что такое!.. черт бы все это драл... С коронованной особой, кажется, легче бы объясниться!
Но малый советник, до беседы с которым генерал не напрасно унизился, вывел его на хороший путь: он присоветовал генералу “сочинить” к владыке письмо и “поискательнее” просить его высокопреосвященство дозволить представиться по нужному делу, “когда он прикажет”. И при всех этих варварских фразах о сочинении, искательности и приказании особенно настаивал, чтобы последняя фраза была употреблена в точности.
– А то иначе, – говорит, – он прошепчет секретарю: “напиши, я готов выслушать”, а когда и где – опять не доберетесь. Нет, уж лучше пусть “прикажет”.
Генерал, в досаде, уже ни за что не стоял и готов был испросить себе и “приказание”, но только “сочинять” ему не хотелось.
– Сделайте милость, – говорит, – черт бы все это побрал... Господи! напишите, пожалуйста, как это по-вашему нужно, я все подпишу.