Хмельницкий пошел за Нестеренко. Уже садясь за его стол, он услышал сдержанное замечание Лаща:
— Не стоило бы пану Хмельницкому так неучтиво вести себя с уважаемым гетманом полковым есаулом. Ведь его сотня в одном полку с вами…
— Сотня чигиринских казаков — это сотня друзей, пан стражник. Но есть ли они у Пешты среди тех же чигиринских казаков?
— А ты, субботовский хуторянин, уже и подсчитать успел? — снова, как пес на привязи, гаркнул Пешта.
— Прошу успокоиться, пан есаул! — поднял руку Лащ. — На корсунской земле свои порядки. Она сумеет постоять за честь верного Речи Посполитой есаула!
В такие минуты Лащ забывал о собственных неприятностях. Он снова поднялся из-за стола. В его голосе уже звучали недобрые нотки. Обычно Лащ мог начать ссору просто из-за какого-нибудь слова. Все знали, сколько он раз был наказан за свою неудержимую склонность к ссорам.
— Заслуживает ли сотник Чигиринского полка высокого заступничества? — не сдержался Богдан Хмельницкий. — Пану Лащу хоть на старости лет следовало бы позаботиться и о своей чести. Кого защищает пан Лащ? От кого? Не нарвется ли пан Лащ на еще одну баницию? Как видно, печальный конец его скандального наставника Криштофа Немирича так и не научил его ничему? Мы едем в Варшаву по приглашению короля. Сюда скоро подъедет королевский джура пан Радзиевский. Вот мы и поможем ему при случае доложить об этом королю…
— Ты что же, угрожаешь королевскому стражнику? Осторожнее, турецкий мулла, ты можешь и не попасть к королю! — разъярился, как рассвирепевший зверь, Лащ.
— Не пана ли Пешту поставишь на моем пути, банитованный? Лучше бы за собой следил. Разве подобает пану королевскому стражнику по-разбойничьи захватывать чужие хутора и земли! Хочешь уничтожить Терехтемиров, оплевать это извечное пристанище казачества, его славы, единственный наш госпиталь!.. За это ответ будешь держать перед украинским народом, мерзавец. А ты опять задираешься с хозяевами этого края?
— Может… пан отберет? — с удивлением спросил взбешенный Лащ, подбирая слова.
— Как шелудивого пса, выгоним вон отсюда, на улицу! — указал Богдан Хмельницкий на окно, за которым разыгралась вьюга. — От краденого не разбогатеешь, пан Тучанский, даже будучи королевским стражником.
И Хмельницкий, словно уже успокоившись, потянулся за кубком с брагой. Снял со своего плеча чью-то руку — кто-то по-дружески успокаивал полковника, выражая этим свою поддержку. Он даже не сдвинулся с места навстречу рассвирепевшему стражнику. Хотя внешне Богдан был спокойным, но его зловещая усмешка, острый взгляд не предвещали ничего хорошего. А Самойло Лащ лишь мгновение колебался, словно любовался сам собой. «Satyrna twazr Rzeczypospolitej»