— Гзак, сын полоза, посчитаемся еще!
И замолчала. Правильно. Негоже дочери хана... жене князя русского волнение свое при всех показывать. Не по чину...
— Их больше, чем ты сказал, Гзак!
Предводитель бродников, бывший новгородец Свеневид был не на шутку встревожен. Богатая добыча, безусловно, манила его не меньше, чем любого искателя приключений в степном приграничье, но число воинов с другой стороны явно превышало общее количество людей у Гзака и Свеневида. При этом бродник не обольщался насчет боевого мастерства своих подчиненных, верно оценивая подготовку как русских дружинников, так и сопровождавших Гурандухт половцев.
— Не торопись бояться, Свеневид!
Гзак был совершенно спокоен, словно перестрелка шла не с опытными воинами, а с перепуганными купцами, отбивавшимися только потому, что не надеялись на пощаду. Передовой отряд диких половцев, высланный Гзаком, наполовину выбили стрелами рыльские гридни, а теперь выскочившие с другой стороны курские кмети согнали оставшихся в живых в бессмысленно шевелящийся ком, становившийся все меньше и меньше под ударами русских сабель.
— Не торопись бояться, бродник, — повторил серьезно Гзак, глядя в глаза Свеневида. — Сегодня удача — не для них, для нас... Я знаю, поверь!
— Смотри, — проговорил Свеневид. — Пока поверю... Пока.
Свеневид не грозил, он просто размышлял вслух. И Гзак понимал, что будет, если он не выполнит обещанного.
У бродников в Степи не было врагов. Уточнение — живых врагов.
Дядя, ты должен это заметить. Должен, иначе кметям придется туго. Вон там, за рощицей, блестят копейные наконечники. Идут бродники, как им и положено, воровски, дабы ударить в затылок сражающимся.
Дядя, ты не можешь этого не замечать!..
Ну вот, вижу стяг с пардусом и вызолоченный шлем. Плащ алый полощется на ветру, идущем с моря, меч блестит в грозовых сполохах. Воистину витязя видим!
Кмети, как могу разобрать отсюда, тоже копья от седел отстегивают. Когда сброд, брошенный Гзаком в бой, разгоняли, даже не удосужились этого сделать, теперь же противник будет куда серьезней.
Больше всего хочется сейчас быть там, с дядей Всеволодом. Даже глаза чуда моего, жены, еще не венчанной, священника на неделе ждали, и то бы не удержали, но вот отец... Его дружина стоит перед нами как вкопанная, кони только копытами по траве переминаются, да седла под тяжестью облаченных в доспехи всадников поскрипывают. Вижу отца, застывшего, как ромейская квадрига бронзовая перед Десятинной церковью в стольном Киеве.
Нельзя младшему впереди старших идти, когда не дозволено. А ведь — не дозволено!