Анохин видел издали, как разворачиваются войска, разъединяются, растекаются вокруг села. Конница стремительно обходила Коптево с двух сторон, а пехота, молча выставив винтовки со штыками, атаковала деревню, рассыпавшись по полю, хотя оттуда доносился только лай собак, а на улицах тишина— никого не видно. Солдаты ворвались в деревню, рассыпались по дворам. Улица опустела на мгновение, и почти тотчас же донеслись крики, визги, хлопки выстрелов. Анохин, въезжая в Коптево, не понимал, что происходит, почему солдаты вышвыривают из изб мужиков, баб, детей. Прояснил Траскович. Он выскочил навстречу эскадрону из проулка, увидел Егора, крикнул:
— Анохин, с экскадроном — на ту улицу! — указал он плеткой в ту сторону, откуда выскочил. — Там людей мало!
— А что происходит? — недоуменно глядел на него Егор.
— Приказ не слышал?
— Какой?
Траскович торопливо объяснил, что председатель приказал немедленно окружить Коптево, чтоб ни один человек не ушел, арестовать всех жителей поголовно. Мужское население, способное носить оружие, — в тюрьму, остальных в концлагерь, произвести полную фуражировку, не оставляя ни одной овцы, ни одной курицы, а деревню сжечь.
— Выполнять, быстро! — крикнул Траскович и ускакал.
Это был, вероятно, самый страшный день в жизни Егора Анохина. По крайней мере, когда он потом слышал слово ад, перед ним вставал день второго сентября 1920 года, проведенный в селе Коптево… Нет, он не помнит четко шаг за шагом, как прошел этот день. Он вспоминается как единая картина: мечущиеся в дыму остервенелые, ошалевшие люди, дикие вопли, визги детей, баб, закалываемых свиней, истошный вой недобитых собак, крики кур, ржанье лошадей, хлопки выстрелов, гул и треск жарко горевших изб. Кажется, все небо потемнело, сумерки пали на землю от галок соломенного пепла. И кровь, кровь, кровь! Вот память выхватывает из глубины четкую картину: седой дед с редкой бородой, в серой длинной, чуть ли не до колен, рубахе вывернулся откуда-то из-за сарая, ловко насадил на вилы бойца Анохина эскадрона, который, сидя на коне, чиркал спичкой у низенькой соломенной крыши избенки, насадил на вилы и зачем-то пытался выковырнуть из седла обмякшее вялое тело красноармейца, уронившего коробок со спичками на землю. Но сил выковырнуть из седла у деда не было. Другой боец почти в упор выстрелил в него, и дед выпустил из рук вилы, согнулся пополам и ткнулся седой головой в навоз рядом с коробком спичек. А вот Мишка Чиркунов верхом на коне, скаля зубы, весело гонит босого парня лет шестнадцати. Парень мелькает пятками, а Мишка догонит его, сплеча огреет плеткой, приотстанет, догонит — хлестнет — приотстанет. И весело, со свистом, словно играют они в какую-то увлекательную игру. Увидел Чиркуна Егор, узнал, выхватил шашку, дернул за уздцы так, что конь взвился на дыбы, прыгнул и помчался по улице. Анохин нетерпеливо бил шашкой плашмя по боку коня: в голове возбужденно стучало — наконец-то они встретились, наконец-то посчитаются! Сейчас один из них падет на землю. Из проулка навстречу им выскочило несколько всадников. Один из них что-то крикнул Мишке, махнул рукой. Чиркун оставил в покое подростка и быстро поскакал к ним. Егор с досадой попридержал коня.