— Ага, — немного обиженно сказал Андрей, — ты мне еще губы вареньем помажь, чтоб я не плакал.
— Так а чего ты ведешь себя как пацан? Мало тебе приключений? И потом, за Бурлаком действительно могут прийти. Что же мне, сестричку шприцем вооружить, чтобы отбивалась?
Андрей невольно усмехнулся, представив себе, как хрупкая медсестра в белой шапочке отмахивается от отделения омоновцев большим шприцем.
— Ладно, — сказал он, — уговорил. Добровольно записываюсь в медбратья.
— Вот еще, — проворчал Борис Иванович, — буду я каждого сачка уговаривать стать добровольцем...
Ключи от машины давай.
— Держи, командир. Только ты там того.., поосторожнее.
— Осторожность нужна при переходе улицы да еще когда в носу ковыряешь чтобы палец не сломать, — с напускной значительностью сообщил ему Комбат. — Будь здоров.
— Счастливо, Иваныч, — сказал Подберезский. — Ни пуха ни пера.
— Пошел ты к черту, — ответил Борис Иванович, с облегчением стаскивая с себя белый халат.
Подберезский проводил его взглядом и основательно расположился на стуле у дверей палаты Бурлакова.
Как и Комбат, он не был наивным романтиком и не собирался воевать с ветряными мельницами. Он знал, что справедливость — понятие абстрактное, в то время как произвол — вещь вполне конкретная и повседневная.
Значит, рассуждал Подберезский, бороться с ним надо точно так же — повседневно и конкретно, защищая себя, своих родных и знакомых, свой дом, свой город и людей, которые в нем живут. Стоит стерпеть, отвернуться, промолчать, и ты становишься соучастником несправедливости. Утрись и ступай домой, чтобы там, сидя на мягком диване, помечтать о царстве добра.., только не забудь хорошенько запереть за собой дверь.
Подберезский так не умел, и в этом его неумении не было натужного самопожертвования: просто он сам и все его друзья любили жить в ладу со своей совестью.
Комбат вообще не утруждал себя рассуждениями о высоких материях, протискиваясь на машине Подберезского через густой транспортный поток. То, что он собирался сделать, было для него естественным, как дыхание: люди, напавшие на безоружного, стрелявшие ему в спину и выбросившие еще живого человека на свалку, как сломанный стул, должны быть наказаны — а как же иначе? Может быть, стоит перед ними извиниться?
Вырвавшись на относительно свободное загородное шоссе, Комбат улыбнулся. Извинюсь, решил он. Первым делом извинюсь, а то потом они могут не расслышать...
Оставив машину на стоянке перед терминалом, он вошел в кондиционированную прохладу зала ожидания и первым делом направился в буфет, где заказал пятьдесят граммов коньяку. Доза была воробьиная, но большего и не требовалось: Борис Иванович хотел, чтобы от него пахло спиртным. Пить ему совсем не хотелось, но спектакль должен был выглядеть убедительно.